26.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Якутский "Василий Тёркин"
опубликовано: 02-03-2019

Тимофей СМЕТАНИН

Писатель-фронтовик, автор книг для детей «Охотник Михалюшка» и «Сказки кота», сборника фронтовых стихов «Сердце солдата», повести называемой якутским «Василием Тёркиным» «Егор Чээрин» о снайпере, а также драмы по мотивам фольклора «Лоокуут и Нюргусун», которую считают якутским аналогом «Ромео и Джульетты». Награждён медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и «За победу над Германией».

Первая детская книга писателя была написана ещё до войны, но вышла лишь в 1943 году, когда Тимофей Сметанин уже воевал. Он сражался на Прибалтийском, Северо-западном и Южном фронтах. Принимал участие в боях на Курской дуге. Участвовал в ключевом моменте прорыва блокады Ленинграда, когда сводный лыжный батальон (около 700 человек) в ночь на 14 января 1944 года внезапно прорвал укреплённую полосу обороны немцев, и выйдя в их тылы, не допустил переброску противником резервов на направление главного удара. При этом был захвачен немецкий штаб с офицерами, документами и знаменем. Советские лыжники отразили почти двадцать атак, уничтожив 9 танков и до трёх батальонов пехоты. Из 700 человек сводного батальона живыми из боя вышли только 50.

В 1947 году увидело свет наиболее известное произведение Сметанина — повесть о фронтовых буднях снайпера-якута «Егор Чэрин». Он едва успел увидеть эту книгу, умерев от ран в возрасте 27 лет. Поэтому Тимофея Сметанина иногда называют «якутским Лермонтовым».

 

 

 

 

Охота

Пятый день мы на передовой. Из якутов в полку остались двое: я и Три Николая — Николаев Николай Николаевич.  Остальных направили в иные части. Николаев — радист, в другом взводе. Он крепко сдружился с Гурьяновым, простодушным, по-детски искренним воронежским парнем. Наш полк дислоцируется на возвышенной местности, кругом лес. Вдали — река. Враг — тоже на возвышенности. Только там ещё и деревенские дома.

Мы ни разу ещё не участвовали в боях. Почти не стреляли. Даже толком не видели настоящего фрица. Позавчера я только издалека увидел высокого немца, да и то пленного, которого вели в штаб. С двух сторон ожидание, будто в игре «замри»: кто первым двинется?

Ситуация, будто жернова в мельнице, начинает медленно приходить в движение. Иногда доносятся взрывы, вой сирен. Ночью светятся и падают ракеты. Где-то вдруг трещит дежурный пулемет и умолкалет. Снова тишина. Ракета. Одинокий выстрел. «Врагу — ни минуты покоя, — даёт команду полковник Беляев, которая передаётся по цепочке. — Мы должны измотать фашиста, вот такая у нас задача». Скоро снова передают сообщение от полковника: «Плохо работают снайперы, совсем мало убитых фашистов».

На счету нашего взвода всего три фрица, причём я и Гурьянов за два дня не попали ни в одного. К вечеру мы отправились искать позицию с лучшим обзором.  «Как бы нам самим не оказаться «языком» для немцев», — подумывал каждый из нас. Мы удалились метров на сто вперёд. Взлетела, освещая землю, ракета. Мы приняли положение «лёжа», прижались к земле. Снова темнота, только свет луны. Пробрались к зарослям высокой травы. Вырыли ямы саперными лопатками и соединили их узкими канавами. Война — это и тяжёлый труд. Хороший солдат тот, кто терпеливее и работоспособнее. Раньше, повстречав на дороге девушку, я стеснялся, что иду с тяжёлым мешком, лопатой. Завидовал счетоводу, который шагает с папочкой при галстуке и даже шляпе. Теперь мне открылась важность ручного труда: окапывайся, солдат, глубже, возводи укрепления, если хочешь остаться жив и послужить родине.  

Обратно идём легче: путь проложен, ноги сами несут к землянке. И скорее спать. Никакие мягкие пуховые перины не сравнятся с солдатской лежанкой, когда позади полный опасности день, — засыпаешь без задних ног.

С утра получили приказ от лейтенанта начать охоту за немецким снайпером. «Себя не выдайте, — предупредил командир. — Этот немецкий снайпер ранил несколько наших. Никто не может определить, откуда он стреляет. Ваша задача: найти его и уничтожить».

Опасность существует для всех: вчера фриц чуть не убил повара Бычкова, попал в термос с горячим супом. Суп брызнул фонтаном и облил повара. Пришлось клепать дырку. Потом немец кинулся искать наших снайперов. Хорошо, все мы располагались по своим «гнёздам», и он никого не нашёл. А то бы досталось!

— Зря я вас кашей кормлю! — разорялся Бычков. — Какой-то фашист издевается над нами, а они его не то, что подстрелить, увидеть не могут! Целым взводом одного фрица не могут одолеть! Да покажите мне его в свои прицелы, я его поварёшкой! Товарища полковника без супа оставили! Всё ему будет доложено!..

Так что хотим кашу есть — фрица должны ликвидировать.

Пошли на вчерашнее место. Расправили траву, чтобы высилась, будто нетронутая. Завалили листвой свежую землю. Установили рацию — связываться с начальством. Густой туман укрыл наши приготовления.

С рассветом туман стал растворяться, всё отчётливее открывалась любопытная панорама. Впереди — вражеские окопы. Вдоль деревни — три фрица с рюкзаками. Куда это они спозаранку? Доложили начальству —приказа не последовало. Деревня — не наше поле действий. Нужно ждать.

И вдруг в считанные мгновения эти трое были сражены наповал. Хорошо сработали наши! Но не мы.

Солнце пока не мешало, поэтому видимость была хорошей, линзы бинокля не отсвечивали. Мы были незаметны для врага.

— Смотри-ка, — насторожился Гурьянов. — Слева дымок.

— Да, вижу, между ветками.

— Теперь дымок с другой стороны….

Послышался выстрел. Снайперская винтовка. 

— Он меняет места…

Гурьянов доложил командиру, что в седьмом ориентире немец стреляет, но самого не видно.

— Ждите. Главное, чтоб он вас не обнаружил…

Приказано ждать — ждать, окопавшись. Мины рвались то там, то тут. И так — до вечера. Фашистский снайпер затаился, хотя два выстрела всё же сделал: но откуда? Винтовка у него, словно эхо даёт: «бац» — и звук покатился по горизонту.

 Охота не удалась. Лейтенант недоволен. Мы и сами прячем глаза от стыда: провели день, будто бездельники. Гурьянов спросил у командира разрешение приблизиться к месту дислокации немцев, к снайперу.

С наступлением темноты мы опять отп-

равились на охоту. На этот раз подобрались почти вплотную к врагу. Гурьянов высунул на палке голову соломенного чучела в каске и дуло привязанной к нему винтовки. Натянул проволоку, прикрученную к спусковому крючку, раздался выстрел: это палит наше чучело! Я — наготове: мгновенно выстрелил на ответную вспышку. Есть! «Неуловимый» снайпер замолчал навсегда.

В нас начали палить из орудий. Мы укрылись в приготовленные нами траншеи, отлежались до затишья и уползли по-пластунски.

После нашей удачной охоты повар Бычков, светясь в улыбке, который раз спрашивает:

— Может, ещё добавки?

Оно бы хорошо, да уже не вмещается!

 

Удивительная бомба

У Гурьянова на счету —  девять зарубок на прикладе винтовки, у меня — семь. Уничтожили 16 фашистов, вроде, воюем достойно.

Между боями солдаты, как мальчишки, тешатся фантазиями:

— Были бы мы былинными богатырями в железных кольчугах, с большими дубинами, — начинал Три Николая, — брали бы эти танки голыми руками и бросали бы оземь… — и показывал, как.

— Или были бы у нас шапки-невидимки, — подхватывал Гурьянов, — одеваем, подходим вплотную и даём по фрицам автоматную очередь!

— Тогда уж лучше сразу прямо в бункер к Гитлеру: «Хенде хох!»

Смех. Кто-то аж упал на спину, ноги вверх: действительно, было бы здорово… Почему бы не придумать что-то эдакое?! Создали же учёные «Катюшу»! И простые солдаты могут разработать сверхмощное оружие! Станут военными инженерами, конструкторами. Три Николая тотчас предлагает изобретение: бомбы изнутри пустые — ни пороха, ни запала, ни реактивного топлива. Просто воздух. Но звук от взрыва, как от настоящей. Ещё сильнее! К фантазиям радиста подключаются и другие. Начались «коллективные разработки нового оружия»: самолёты сбрасывают воздушные бомбы, раздаётся страшный грохот, шум, а у немцев — паника! Фрицы тикают, побросав оружие. Но мы-то знаем, что эти бомбы убить не могут. В них воздух! Мы спокойно заходим на территорию врага, собираем, как грибы, трофейное оружие. Обезумевший от страха противник добровольно сдаётся в плен и ни одной живой потери.

Лейтенант выслушал научные предложения и сказал:

  Идея хорошая. Но вряд ли утвердит начальство.

Солдатам толькоостаётся уповать на то, что после войны они выучатся, станут конструкторами и тогда уже научно обоснуют сверхсекретное сверхмощное оружие.

Меж тем с территории, занятой фрицами, на всю округу начал вещать громкоговоритель: из немецкого стана раздавалась русская речь.

 

Наступление

В последнее время немцы призывали нас сражаться в своих рядах. Громкоговоритель у них мощный, раздаётся на километры. У солдата, как у суслика, ухо всегда настороже: пуля просвистела, самолёт загудел, раскат взрыва раздался… пчела зажужжала. А тут голос шпарит и шпарит! Но немцы всё-таки с приветом: установку пригнали, усилитель звука поставили, а диктор говорит с акцентом и при этом называет себя Иваном Ивановичем Ивановым. Примерно так: «Ивьян Ивьянович Иваньев». Смех и грех: Три Ивьяна! 

Следующим утром началось наступление красноармейцев. А у нас с Гурьяновым ночь прошла в окопе: лейтенант счётал, что немцы в эту ночь обязательно пойдут за «языком».

И точно. Скоро мы увидели три движущихся силуэта. Фашисты! Мы поползли за ними. Разведгруппа врага приостановилась, потом двое направились вперёд, а один остался. 

Гурьянов нагнал его по-пластунски и ударил кинжалом, не успев зажать ему рот, и фашист громко вскрикнул. Те двое фрицев впереди обернулись. Тотчас один рухнул от моего выстрела: я метил в ногу, чтобы взять его в плен. Другого сразил Гурьянов — также по ногам. Подоспели и наши из второй линии засады. Раненых фашистов уложили на плащ-палатки и унесли. Вот как: фашисты шли за «языком», да сами им стали.

До наступления оставались считанные минуты. Мы с Гурьяновым залегли в окопе, замаскировавшись травой. Тишина, неподвижность. А в крови уже кипит бой, заполняя всё существо желанием победить. Вдруг в один миг земля задрожала от грохота канонад. Всё засверкало, непрерывный залп орудий заполнил пространство, обрушился на врага с такой силой, что никаким «сказочным богатырям», «воздушным бомбам» не сравниться в могуществе. Долгожданная сладостная солдатскому уху музыка — грохотала наша артиллерия! Наша артиллерия била врага! И каждый отчётливо понял правоту выражения: «Артиллерия — бог войны».

Да что мы, воюющие здесь солдаты! Все: от мала до велика, от Кушки до Верхоянска, от Бреста до Камчатки, — весь советский сплочённый народ ждали этой артиллерийской канонады! «Ур-ра-а, ур-ра-а! За Родину, за партию!» — и пехота с боевым криком бросилась на врага.

Артиллерия затихла и начался бой. Наконец, наступила наша, снайперов, очередь: мы палим, едва успевая менять патроны в обойме, — винтовки раскалились от выстрелов.

Со стороны вражеского окопа застрочил пулемёт. Действовал прицельно, повалил несколько наших солдат. Нужно уничтожить пулемётчика! Меж тем, фашистский снайпер нас заметили, попал в мою винтовку, но пуля рикошетом ушла в сторону.

— Мотуруону, мотуруону, — в порыве прокричал я по-якутски.

 — Какую Матрёну? — растерялся Гурьянов.

— Патроны, патроны давай! — опомнился я.

Гурьянов подал патроны. Краем глаза я увидел, как Гурьянов поднялся и побежал прямо на пулемёт, стреляя на ходу из винтовки. Пулемётная очередь прошила пространство, Гурьянов упал. Но и пулемёт замолчал! Наши бойцы снова поднялись с криком «ура», пошли вперёд.

Я бросился к Гурьянову:

— Гурьянчик?!  Что с тобой?!

Пуля попала ему в ногу. Я чуть не заплакал от радости, что он жив.  Подал из фляги воду, он с жадностью стал пить. Подбежали санитары и унесли моего друга. Я даже не успел попрощался, а ведь после госпиталя он может оказаться в другой части — война!

Взорвался неподалёку снаряд, и я прикрепил к винтовке штык и побежал вперёд на врага, в гущу солдат, где шла рукопашная. Один вцепился в горло нашему, я проткнул его под лопаткой. Бросился дальше, стреляя. Нас, бегущих, обгоняли танки, и на ходу мы скарабкивемся на «железных коней», потому что стрелять из-за башни танка гораздо сподручнее. Вновь громыхнуло, машину подбросило, всё потемнело. Опомнился — лежу на земле. И тишина. Бой идёт, земля вздымается от взрывов, а я ничего не слышу. Закричал, а голоса словно нет. Побежал я, что есть сил на берег реки, припал к воде — холодной, слаще сладкого! Утолил жажду и снова побежал. Остановил меня санитар. Как потом выяснилось, у меня контузия, потому и не слышал.

Ну и дела…

 

Старшина Шагуров

Через три дня меня выписали из медсанбата и в связи с контузией направили в пехоту. На месяц. Слух вернулся, хотя в ушах гул ещё есть. «Пройдёт», — успокоил врач.

В пехоте был и мой земляк Николаев.  Я стал расспрашивать его, знает ли он хоть что-то о Гурьянове? Но Три Николая тоже о нём ничего не слышал.

Земляки на войне всегда спешат поделиться новостями с родины, — только разговорились, раздалась команда, чтобы старшина Шагуров и солдат Черин отправлялись в штаб. Иду и думаю: понятно, зачем в штаб вызвали Шагурова — он опытный разведчик, а меня? Неужели хотят с ним отправить в разведку?! От этой мысли сердце забилось воробушком, радующемуся весеннему ручейку. Но старшина в разведку всегда ходил один, приговаривая: «Так надёжнее и шума меньше».

О подвигах Шагурова слагались легенды!

— А верно рассказывают, — мне не терпелось от самого знаменитого разведчика услышать истории его подвигов, — что вы однажды переоделись в немецкую форму и легли среди убитых фашистов на поле боя?

— Ну? — отвечал он.

— А ночью пришли немцы, чтобы унес-

ти своих, и когда вас стали укладывать на плащ-палатку, как закричите страшным голосом: «Р-ы-ы!» — я почему-то изобразил рёв медведя. — Немцы в рассыпную, а один в обморок упал?!

— Ну видишь, сам всё знаешь…

— И прямо на этом же плаще вы того обморочного немца так и приволокли в часть?! Он потом хоть оклемался?!

— А куда ж ему деться?.. Иначе б я его обратно уволок на поле боя.

— А вот случай, когда вы вышли на охоту. Видите: два фрица ползут. Вы первого пропустили, а второго закололи своим булатным кинжалом. Надели его каску и — вслед за первым, будто напарник. Этот оглядывается, видит фашистскую каску, ползёт дальше. А вы его подбадриваете: «Гут, гут»! Так и приползли прямо к нашим!

— Приползли, и я ему говорю: «Ну что, парень, пришли, вставай!»

Я живо представил, как это было. Смешно до слёз!

— Да и мы с тобой пришли, — улыбнулся разведчик.

В штабе мне дали задание отправляться в разведку под командованием Шагурова. Я был на седьмом небе от счастья!

— Ну что ж, иди хорошенько поешь и сразу ко мне. Будем разрабатывать план.

 

За рекой

Целый день мы изучали местность. Смотрели в бинокль и составляли карту.

 Лето на западе и юге нашей страны совсем другое, чем Якутии. У нас день и ночь светло, а здесь — ночью темно, как на Севере зимой. Так что для разведчика ночь — самое подходящее время.

Мы хорошо снарядились: гранаты, автоматы и провизия. Впереди — небольшая по сибирским меркам река. Мы заранее выбрали место с обрывистыми берегами, где фашисты могли поджидать нас менее всего. Но и глубина здесь немалая — пришлось перебираться вплавь. В овраге сделали привал, отдышались и маленько обсохли да перекусили: в разведке, как на охоте, разыгрывается аппетит. Да и тушёнка в банке — не солдатская каша!

Поднялись по склону, передвигаемся по-пластунски, глядь: три землянки. Часовой дежурит у одной, знать, эта — офицерская. Шагуров переоделся в форму немецкого офицера и идёт спокойно прямо на часового. Вскинул руку в фашистском приветствии, тот ответил и тут же обвис на руке Шагурова: разведчик виртуозно владел своим кинжалом. Тем временем я перерезал телефонный провод. По взмаху руки Шагурова мы вбросили в солдатские землянки связки гранат. Взрывы, грохот! Фашистского офицера Шагуров перехватил прямо на выходе из его блиндажа, приставив пистолет к затылку. Офицер поднял руки. Мы забрали карту, документы. Оказалось, перед нами майор. Шагуров мог объясняться по-немецки и предупредил пленного, что при попытке к бегству мы будем стрелять на поражение.

Обратно бежали втроём: немец со связанными руками чуть впереди, а мы прикрываем его спину от немецких же выстрелов, нас нагоняющих. И вдруг разрыв снаряда, и я осознаю, что лечу — долго-долго, к палящему солнцу.

А когда пришёл в себя, услышал немецкую речь. Оглянулся — немцы вокруг.

                     

 «Господин Черин»

Фашисты посадили меня в сарай и закрыли на ключ. Обер-лейтенант по имени фон Рюллих поставил у двери часового и приказал охранять. Его приятель, старший по званию, капитан фон Рих делился новостями. В школе я получал похвальные грамоты по немецкому, потому — не дословно, но в целом — речь вражескую понимаю.

Фон Рих: Слышал, ночью советские разведчики выкрали соседа, майора Куга!

Фон Рюллих: Да, очень плохо… Спаси, Бог, майора Куга!

Фон Рих: Майор Кук — хитрая лиса. Уверен, он жив. Скорее всего, сдался сам. Скоро, наверное, будет и нас призывать сдаться.

Фон Рюллих: Кстати, господин капитан, привезли радиоустановку!

Фон Рих: Нужно воспользоваться случаем, обер-лейтенант. Надо заставить этого русского азиата выступить по радио.

Фон Рюллих: Да, да! По разведданным, у них много азиатов, по национальности — якутов. Он может призвать своих перейти к нам. Мы пообещаем деньги, сытную пищу, звания.

Фон Рих: Ха-ха! А расстрелять этого якута мы всегда успеем.

Фон Рюллих: Только после того, как выступит по радио. 

Фон Рих: Ха-ха! А вдруг он скажет по-своему совсем другое? У нас ведь нет человека, знающего якутский?

Фон Рюллих: Мы ему объясним, что у нас ещё есть пленные якуты, они переведут его речь.

Скоро в замке сарая щёлкнул ключ. Вошли фон Рюллих и часовой.

— Прошу, господин солдат, — галантно указал на выход офицер, обращаясь на ломаном русском языке.

Надо же, думаю, в «господа» попал! Накинув шинель, вышел в сопровождении конвоя.

— Прошу сюда, господин солдат, — теперь вежливый офицер указал на дверь дома. Я заподозрил, что фон Рюллих и был тем Иваном Ивановичем Ивановым, который по репродуктору призывал нас перейти на сторону Германии.

Я поднялся по крыльцу. Мамочка родная! Стол, заставленный яствами! 

— Давай знакомиться, я — обер-лейтенант фон Рюллих, — как равному протянул руку немецкий офицер.

Думаю, а что?! Пища для солдата — не враг. Тем более, в русском доме, пусть и оккупированном, тушёнка вот только немецкая. Ну да и такую едали: она ж не вражеская, а свиная! «Кушай всласть, солдат Черин, может статься, в последний раз такое пиршество!» — подумал я и сел за стол. Умял столько, что сам удивился. Мне подают, а я всё жду, когда ж меня начнут обрабатывать? 

После трапезы повели меня в другой дом. Здесь нас дожидался фон Рих. Фон Рюллих доложил: «Господин капитан, мы подготовили для него речь на русском языке. Он такой покладистый, со всем соглашается, скажет то, что нужно». Фон Рих — уже по-немецки — назвал меня молодцом. Я улыбнулся и захлопал глазами, будто ничего не понимаю. Улыбнулся и капитан, добавив, что перед ним совершенный обалдуй. 

 

«Товарищи, я Черин!»

Меня снова куда-то повели. Думаю, ну, сейчас усадят перед микрофоном, дадут написанный текст, чтобы я толкнул нужную фашистам речь. Вошли в другой дом, где, думаю, радиоустановка, но вместо этого опять передо мной стол, накрытый разной едой. Казнь мне такую решили устроить что ли — закормить до смерти?!

Якуты привычны много есть — иначе замёрзнешь!

И я ем в своё удовольствие!

Фон Рюллих: Послушай, господин Черин. У нас тут есть пленные якуты. Скажи для них по радио хорошую речь! Если убедишь их воевать на стороне Германии, будешь жить припеваючи! Пошлём тебя далеко в тыл, а закончится война, поедешь к себе домой. Мы назначим там тебя большим начальником! Понял?

Я: Моя понимай. Моя говорить радио и хорошо кушай.

Фон Рюллих: Правильно. А если вздумаешь говорить обратное, пеняй на себя. Думай, думай, если хочешь, чтоб голова оставалась целой.

Я: Моя голову бережёт. На войну ехала, железный шапка одела, чтобы голова был цел. 

Фон Рюллих подал мне листок с текстом на русском языке, который я должен просчитать по-якутски. Я пробежал его глазами.

Фон Рюллих: Господин Черин, ты запомнил, о чём будешь говорить?

Черин: Якута сюда ходи. Шибко сладко будешь кушай!

Обер-лейтенант похлопал меня по плечу с той же, как и у капитана, довольной улыбкой, которая говорила, что перед ним абсолютный обалдуй.  

Вечером мы приехали к передовой на машине. Пересели в агитационный автомобиль, который под маскировкой стоял в глубокой яме, только рупор торчит наружу. На весь простор из него доноятся русские народные песни. Затем диктор фон Рюллих зачитал «последние известия» с фронта — выходило, будто доблестная немецкая армия везде побеждает, а Германия в это время живёт припеваючи: производство растёт, урожаи увеличиваются, товаров и продуктов в магазинах в изобилии.

— А теперь слушайте русского солдата Трофима Иванова. Он перешёл к нам доб-

ровольно и пользуется всеми благами на равных с солдатами фюрера, — произнёс фон Рюллих.

Высокий русский солдат сел к микрофону. Я подумал: если этот Трофим начнёт агитировать за фашистов, я тотчас выхвачу из кобуры обер-лейтенанта пистолет и пристрелю предателя! Хотя сделать это непросто: конвоиры держат автоматы наготове.

— Товарищи, — начал Трофим Иванов. Замолчал на миг. — Товарищи, я, русский солдат, призываю вас биться с врагами до последней капли крови! Разбейте врага!

Фон Рюллих спешно выключил микрофон, а солдат ещё успел крикнуть:

— Наше дело правое, мы победим!

Охранники прочертили его автоматными очередями.

— Видел? — фон Рюллих приблизился ко мне почти вплотную, — поступишь, как этот, — обер-лейтенант указал на тело русского солдата, — так же погибнешь.

Я силюсь сохранить широкую, во всё лицо, улыбку, которая так понравилась немецким офицерам.

— Не надейся, что можешь обмануть, — подчеркнул обер-лейтенант. 

Открылась дверь радиорубки, и под дулом автоматчика вошёл человек азиатс-

кой наружности. Мы не были знакомы, но я прежде мельком видел его.  Это казах. Но даже если бы я его никогда не встречал, сразу определил бы, что это не якут. Казах может понимать киргиза или татарина. Но якутский язык другие нынешние тюрки не понимают, потому что якуты, отрезанные от большой земли тысячами километров и суровыми морозами, сохранили древнейшее произношение. И казах знал, что меня не поймёт. Но и фон Рюллих об этом знал. Просто для него мы были на одно лицо, и он рассчитывал, что если передо мной будет азиат, так я приму его за якута.  

Мне уже не приходилось растягивать рот в улыбке, и правда, было смешно. Теперь я уже думал про обер-лейтенанта: полный обалдуй! Казах едва заметно подмигнул. Язык друг друга нам непонятен, но мы же советские люди!

Меня усадили перед микрофоном. Для пущего вдохновения фон Рюллих приставил дуло пистолета к моему виску. Вновь прозвучала русская народная музыка, которую сменили звуки киргизского трехструнного комуза. Сложно, конечно, фрицам разобраться в тонкостях нашей национальной жизни: якуты предпочитают варган-хомус!

Музыка утихла.

— Доблестные бойцы, якуты! — объявил фон Рюллих. — Послушайте своего друга Егора Черина, добровольно перешедшего на службу великой Германии.

Я два-три раза кашлянул: мне до сих пор не приходилось говорить в микрофон. Тем более, с пистолетом у виска. 

Вспомнился герой якутского эпоса Нюргун Боотур, который защищал свой народ. И я призвал воинов-якутов бить врага и отстаивать свою родину, великий Советский Союз, как Нюргун Бооотур Стремительный! К земляку Николаеву я обратился отдельно: попросил, чтобы он не сообщал о моём положении домой.

— Что-то я имени Сталин не слышу, — выключил на время микрофон фон Рюллих. — Ты же про Сталина должен сказать, что он тиран, злодей!

Я кивнул в согласии.

— Уруй айхал Сталину! Уруй айхал Красной армии!.. — слово «уруй» и для русского бойца было понятно: «ура!», а что такое «айхал» в нашем батальоне знали все — это слава!

Обер-лейтенант отключил вещание и глянул на пленного казаха, но тот лишь пожал в ответ плечами. И вдруг немец всё понял:

— Ты вздумал водить меня за нос?! — Дуло парабеллума уткнулось в мой лоб: — Нет, получить пулю — слишком лёгкий для тебя выход. Пытка! Ты у меня расколешься! ...

           

«Прощай, моя шинель!»

Меня бросили в подвал, защёлкнули засов, закрыли на замок. Меня обступила кромешная тьма. Я нащупал стену — сырую, с плесенью. Пошёл вдоль неё, пытаясь вымерять размеры помещения. Рука наткнулась на гвоздь — большой и ржавый.

После эфира я весь взмок от волнения, поэтому снял шинель и повесил на гвоздь: главное, не забыть, в какой это стороне. В тайге, на охоте, тоже иногда приходилось идти в полной тьме — так, что и звёзд не видно. Но каждый охотник спиной помнит, откуда он пришёл и потому хорошо ориентируется в пространстве. Без шинели, налегке, я стал шарить руками пониже — куда бы присесть или прилечь? Вдруг нащупал чью-то руку, плечо. Здесь ещё есть человек!

— Кто ты? — спросил я.

В ответ — молчание. Потрогал лицо — ледяное. Тело лежало на шинели. Глаз к темноте начали привыкать, и я различил знаки отличия советского солдата на пуговицах.  «Бедный, — сжалось моё сердце, — убит или замучен?». Пошарил по карманам в надежде найти хоть какой-то завалящий документ, письмо — ничего!  Откуда человек родом? Кто? Как звать-величать?

В сыром подвале скоро стал пробирать холод. Я сел рядом с убитым солдатом и решил готовиться к пыткам: стискивал зубы и «терпел» воображаемую боль. Послышался звук отпираемого замка.

— Русс, вьиходь! — появился в просвете двери немецкий солдат.

— Тебе надо, ты и выводи, — ответил я.

Он совершенно слепо зашёл со свету, выставив дуло автомата и нашаривая ногой почву.

— Шнель вьиходь! — повторил он, натк-

нувшись на тело мёртвого солдата.

Пока он тряс покойного, я опрометью кошачьими шажками, как это с малых лет умеет любой охотник в тайге, прошмыгнул к выходу. Краем глаза я ещё видел, как солдат тычет дулом в мою шинель на гвозде: «Рус, аускан, шнель!»

Ох и дал я дёру — во всю прыть в тёмный лес за околицей! Слава-айхал южному лесу с его густыми пышными зарослями! Слава-айхал, укрывшему меня духу тёмного леса!