16.11.2018
От первого лица
Онтология Ивана Переверзина Истоки творчества писателя Но утешаюсь я от века тем, Что созерцаю образ мироз...
Подробнее
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
Наследнику Пушкина и Михалкова На прошедшей в Доме Ростовых встрече члены правления Академии российской литературы вручили ...
Подробнее
Символ веры Олега Зайцева В Доме Ростовых прошла презентация книги председателя Белорусского литературного союза «П...
Подробнее
Чтобы родник творчества стал полноводной рекой Союз писателей России и благотворительный общественный фонд «Достоинст...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Валерий Лютый о Юрии Беличенко
опубликовано: 06-11-2018

 

 

 

Правда поступка и точность слова

 

Всю жизнь Юрий Беличенко писал стихи. Он любил Лермонтова и мечтал написать книгу о нём, чтобы развеять домыслы и житейские легенды, заслоняющие собой величие духовного подвига этого неразгаданного русского гения. Лермонтов был офицером и служил на Кавказе. Чтобы понять детали его жизненного пути, проникнуть в мотивы поступков, необходимо знать логику офицерского существования, букву военного распорядка. И, конечно же, нужно любить того, о ком пишешь, доверять его нравственным предпочтениям.

Юрий Беличенко — русский офицер другого века, и это обстоятельство стало краеугольным в его кропотливой и неустанной работе над лермонтовской биографией. Книга о Лермонтове как будто подводила итог жизни исследователя, и совсем не случайна венчающая её благодарность Богу — за то, что дал силы и срок завершить сей труд. Журнал «Подъём» напечатал эту работу Юрия Беличенко под названием «Лермонтов», тем самым обозначив основательность и не частность суждений её автора. Она читается увлечённо и оставляет светлое впечатление — так бывает, когда узнаёшь новое о любимом человеке, когда встречаешь ещё одно свидетельство его чистоты и духовной стойкости, когда видишь: рассказчик внимателен и непредвзят и его занимает правда поступка и точность слова.

Написав книгу о Лермонтове, Юрий Беличенко удивительно вырос как поэт — в его стихах появилось неуловимое знание о том, что есть жизнь, и что мы в ней значим. Притом детали мира в его стихах не стёрлись философским рассуждением, но умножились и удивительно упорядочились, как будто подчёркивая красоту и порядок Божьего Творения. Поэт предстал перед своим читателем каким-то другим человеком — словно стоящим на мистической черте, что разделяет мир земной — живой, но тленный, и мир неведомый, заветный, вечно живой, не знающий смерти, свободный от лжи и зла.

Этот земной облик поэта был с нами недолго... Однако, мы услышали его слова и знаем, что свой духовный долг он исполнил. Его пример — поучителен и высок ещё и потому, что реальность, в которой мы сегодня живём, более всего располагает к низменному и мгновенному. И теперь уже нам поручено служение свету и чистоте. И дай нам Бог сил на это. 

Вячеслав ЛЮТЫЙ   

 

 

 

Юрий БЕЛИЧЕНКО (1939–2002)

 

Родом с Кубани (станица Крымская, Краснодарский край). Отец — лётчик, воевал на штурмовиках ИЛ-2; вернулся с войны без единой царапины… Мать — учёный-плодовод, сотрудница Мичурина. (В 1941 году

фашисты едва не расстреляли её вместе с маленьким сыном — выручили партизаны.)

Окончив Харьковский политех, Беличенко стал военным: «Сперва — ракетчиком, потом газетчиком: от танковой «дивизионки» до нынешней “Красной звезды”», — как написал он в автобиографии. Выпускник Донецкого высшего военно-политического училища, позже окончивший Литинститут, полковник Юрий Беличенко — автор девяти книг стихотворений и документального повествования «Лета Лермонтова». Лауреат премий журналов «Огонёк» и «Москва», премии имени М.Ю. Лермонтова. Награждён серебряной медалью имени Александра Фадеева. До последних дней своей жизни работал главным редактором газеты «Красная звезда»

 

Для тех, кто останется жить…

 

                      * * *

 

          Что ты заводишь песню военну

          Флейте подобно, милый снигирь?..

                                           Г. Державин

 

 

С утра морозно. Над домами

Дымы стоят веретеном.

Снигирь в гусарском доломане

Клюёт рябину за окном.

В снегах, вдали от жизни светской,

От службы царской ли, советской,

По чьей-то воле иль вине

Отставлен — я живу, как пленный,

сменив суровый шарф военный

на разгильдяйское кашне.

Судьбе и веку благодарный,

почти не явленный числом,

осколок рати легендарной,

зачем-то пущенной на слом,

я не ищу в себе героя —

Я лучше печку растоплю.

Музыку нежную настрою

да бабу снежную слеплю.

Да на границе огорода

для снега выстрою заплот...

Когда в России нет народа —

то каждый сам себе народ.

А куст рябины, чуть оттаяв,

с ветвей отряхивает лёд...

Снигирь клюёт — как Чаадаев

своё Отечество клюёт...

О, сколько их, таких свободных,

страну клюющих задарма,

отменно умных, благородных,

но всё же сдвинутых с ума,

казнимых, каторжных, болящих

родило в замыслах благих

свободу блуда — для гулящих,

свободу слова — для глухих!

Обманы те и те порывы,

увы, я знаю по себе.

И вот живу теперь, как рыба

с крючком на порванной губе.

Неволи нет. И нет желаний

вменять порядок мировой.

А день уходит за елани...

Лети, снигирь, пока живой!

Лети над изморозью пенной,

калину сладкую ищи.

Но только больше песнь военну

на русской флейте не свищи!

                        * * *

 

Нам досталась такая страна,

что к душе прирастает, как кожа, —

где кругами идут времена,

а иконы — на близких похожи.

 

Где не с каждою шуткой смешно,

и не всякая слава сгодится.

Где достаток иметь не грешно,

а богатства — привыкли стыдиться.

 

Здесь у нас выпивают легко:

с полведра ухлебнут — и не охнут.

А по рекам течёт молоко,

только рыбы от этого дохнут.

 

И какой-то родительский свет

насыщает деревья и травы.

Но в пророках — Отечества нет,

а спасатели — вечно не правы.

 

Выйдешь ночью — большая луна

за леса свои зарева прячет.

У вокзала гулянка хмельна

под советскую музыку плачет.

 

Задевая за кроны дерев,

ходят звёзды по вечному кругу.

И какой-то неясный припев

добавляется каждому звуку.

 

И глядишь, как с осенних дубрав

прилетает листва золотая.

И стоишь, как последний дурак,

непонятные слёзы глотая...

 

 

                                * * *

В соловьиную ночь на Бориса и Глеба

кочевала заря по окраинам неба.

Отдыхая, тяжёлые руки легчали.

И не ведало солнце беды и печали.

И костёр веселился, по сучьям летая,

как летает по юности жизнь молодая.

И о счастье заботиться было нелепо

в соловьиную ночь на Бориса и Глеба.

А вокруг по садам соловьи распевали,

словно вечные клятвы друг другу давали,

уверяли, что смерти для любящих нету.

И хотелось поверить в нелепицу эту.

Ах Россия, Россия, крестьянское поле!

Всё ты воли хотела — но где твоя воля? —

На пространствах твоих,

                                       как печальная треба,

повторяются судьбы Бориса и Глеба.

А вокруг по садам соловьи не смолкали;

то певучие клювы в заре полоскали,

то в летучие флейты искусно дышали,

так печально и сладко —

                                 как жизнь провожали.

Но хотелось,

              чтоб жизнь никогда не кончалась,

и над нею — дубовая ветка качалась,

и, дожди насылая на тёплое лето,

в деревянной кадушке

                                    плескались планеты.

Чтобы наши надежды и наши страданья

трепетали всю ночь в соловьиной гортани.

Чтобы, зябкое тело моё согревая,

истлевала, как сердце, зола костровая...

А когда я уеду из этого дома

на сосновый бугор в молодую урёму,

принеси мне вина и можайского хлеба

в соловьиную ночь на Бориса и Глеба.

На поре молодой, на заре соловьиной

помолчим,

          как бывало в той жизни недлинной.

Посиди, коль не страшно,

                                   со мной до рассвета.

Может, смерти

                    и вправду для любящих нету...

 

 

       Прощёное воскресенье

Оле

 

Возраст и март. Голубое мерцанье небес.

Маковый цвет,

                      наполняющий ветви берёзы.

При расставании с милой

                                         невольные слёзы.

И, как сорока, во тьму ускользающий лес.

Ах, как банально, мне скажут,

                                                     твоё ремесло!

Сколько у прежних про это

                                              написано было?

Это — во мне, а у тех, кого было, — прошло.

Было похожее — год или много назад.

Но лишь текущее наново нами творимо.

Разве рябые поляны в лесу повторимы?

Разве вон те облака повернутся назад?

Возраст, и март, и берёз розоватая даль.

В слово «прощенье»

                всё больше приходит прощанья.

Даже в снегу

                      или звонких синиц совещанье —

краткость минуты,

                             в которой пролита печаль.

Липы с утра стали старые ветки ломать,

вместе с сосульками

                             выпустив искорки света.

Разве я так бы сегодня почувствовал это,

если бы знал, что жива моя старая мать?!

А на полянах, гудящие ульи маня,

через неделю вовсю разгуляется верба.

Разве о том же расскажет тебе наша верба

в марте, в котором впервые не будет меня?!

И на банальные чувства не надо грешить.

Не существует банальных ни слов,

                                                     ни предметов.

И по-другому наступит грядущее лето.

Но не для всех. А для тех,

                                    кто останется жить…

 

 

                               * * *

 

Когда тревога вставит ногу в стремя,

и, убывая, загорится время,

и мы пойдём, сминая зеленя,

за танками, надев противогазы,

на жизнь и смерть по голосу приказа —

любовь моя, не покидай меня!

Когда в горах или пустыне дальней

придёт последний час исповедальный

на линии прицельного огня,

то, этот час доверив нашей чести,

не одного — с товарищами вместе —

любовь моя, не покидай меня!

Когда в кругу весёлого застолья,

где и стихи, и речи льются вольно,

и, нас полунамёками маня,

горят глаза и светят чьи-то лица, —

дай руку мне, дай сердцу не разбиться,

любовь моя, не покидай меня!

И даже там, где только тьма немая,

а женщина, другого обнимая

и об ушедшем память не храня,

посмотрит ввысь. Когда с небесной кручи

скользит на землю метеор падучий, —

любовь моя, не покидай меня!