16.11.2018
От первого лица
Онтология Ивана Переверзина Истоки творчества писателя Но утешаюсь я от века тем, Что созерцаю образ мироз...
Подробнее
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
Наследнику Пушкина и Михалкова На прошедшей в Доме Ростовых встрече члены правления Академии российской литературы вручили ...
Подробнее
Символ веры Олега Зайцева В Доме Ростовых прошла презентация книги председателя Белорусского литературного союза «П...
Подробнее
Чтобы родник творчества стал полноводной рекой Союз писателей России и благотворительный общественный фонд «Достоинст...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

к 65-летию Виктора Кирюшина
опубликовано: 20-11-2018

 

 

 

Абсолютный слух души

 

Десятилетиями я радуюсь стихам Виктора Кирюшина,

а пора и задуматься: почему они так запали мне в душу?

Тем более, и случай для этого подходящий — 65-летие поэта

 

Никакой метафорической путаницы, переусложнённости в его стихах, никакого желания во что бы то ни стало походить на кого-то другого, но есть взвешенное, благородное следование природе своего дарования и традиции отечественной поэзии. Зачаровывает филигранная тонкость слов, нежность чувства и благородство мысли. 

Меня пленяет лирика Виктора Кирюшина, как прохладное зеркало воды озерца, как одиночество рыбака, как невесть откуда появившаяся золотая рыбка чудесной строки.   Поражает точность поэтической речи и прямое попадание поэта в особенность собственного дарования, честная его проекция на лист. Беру наугад строку — «Тьма воронья в озябшей кроне» и тотчас улавливаю особую музыку, пронизывающую творчество поэта. Ничего лишнего, избыточного, рассчитанного на внешний эффект. Поскольку новое поколение учится собственному творчеству по образцам, как средневековые подмастерья по шедеврам мастеров, так и хочется воскликнуть: «Пример преподан — ваш черёд!» (Б. Пастернак). Вооружившись подобным камертоном, легче настраиваться на гармоничный лад. Форма силлабо-тонического рифмованного стиха проста до волшебства. В том-то и опасность этой вековой конструкции, что она далеко не всегда удерживает духовное вещество поэзии, что она равно покорна и гению, и рифмоплёту. Поэзия — самое демократическое искусство, доступное по формальным признакам каждому школьнику. Вот тут-то и необходимы начинающим стихотворцам образцы наполненных поэзией строк, чтобы в сравнении познать истину:

 

К ночи сгущается воздух сырой,

Вольно и наспех прошитый капелью.

Пахнет в округе набухшей корой,

Дымом печным и оттаявшей елью.

 

Слова являют собою пример высокого поэтического созерцания, мастерски переходящего в философскую максиму-концовку:

 

Необъяснимо такое тепло.

Необъяснимее только надежда.

 

А вот уже из другого стихотворения — в продолжение поэтического монолога:

 

Но природа, закрывшая двери,

Немотой продолжает корить.

О, свободные птицы и звери,

Научите меня говорить!

 

Кажущаяся простота стихов пусть нас не обманывает, поэзия — наиболее сложное, аристократическое искусство, неестественная (искусство!) естественность речи, в ней обитает волшебство. И тут нужен «абсолютный слух души» (В. Кирюшин). В стихотворении «На Медведице», посвящённом своему учителю и другу поэту Николаю Старшинову, он сам говорит о душе своих  творений, и лучше не сказать:

 

Графика дождём промытых линий:

Тёмный бор,

Холодная река.

Тихо тлеют свечки белых лилий

В заводях, где дремлют облака.

……..

Ветрено.

                Просторно.

                                      Одиноко.

И плывёт сквозь долгие века

Месяца недрёманное око,

Тёмный бор,

Холодная река.                 

Пейзажные зарисовки — это ведь тоже о душе поэта. Много лет я бродил среди его мысленных трав, цветов, муравьёв, стрекоз, где обычное существо или явление превращается в сказочное, первозданное, где легко и сладко укрываться от палящей реальности одичавшего века:

 

Ночь дышит сыростью озёрной.

Едва заметные в воде

Желтеют звёзды, словно зёрна

В парной и зыбкой борозде.

 

Говорят, что один из действенных, хотя и субъективных, критериев наличия в стихах поэзии — это желание вновь и вновь слушать или перечитывать их, пока строчки сами собою не запомнятся, не станут внутренней опорой, утешением, вразумлением, побудителем к жизни. Однажды я набрел в одной из книг Виктора Кирюшина на таинственного скрипача, который играл «на струнах высохшей осоки», едва удерживая смычок «в озябшей маленькой руке»: 

 

И он задумается грустно,

Иронизируя незло,

Что лишь сочувствие — искусство,

Всё остальное — ремесло. 

 

Как такие слова не удержать в памяти, не прокручивать их в себе, пока не придёт понимание, что это песнь о самом главном. И я уже думал, что разгадал пантеистический дух поэта («Мир всякий мудростью богат…»), который сильнее века.

Но всё оказалось значительно сложнее и богаче, когда мне открылся вход в его родственный моему мир. Разве можно что-либо узнать, если этого уже нет в нас самих? Нашёл я эти стихи случайно, развернув книгу «Неизбежная нежность». Приведу целиком:

 

Тропа с холма сбегает вниз полого,

А дальше степь без края и конца.

Сухой и жёсткий куст чертополоха

Качнётся вдруг у самого лица.

 

Бери копьё иль уповай на милость

Врагов, что в прах стирают города…

Здесь ничего почти не изменилось

За сотни лет 

Всё так же, как тогда.

 

Так да не так:

Враг обернулся бесом,

Перехитрил Ивана-удальца.

Живое поле зарастает лесом,

Мелеют реки, души и сердца.

 

Там, далеко, шумит-гремит столица,

Она щедра для слуг, а не служак.

Куда идти?

Каким богам молиться?

Где в этой смуте войско и вожак?

 

Всё верится: вот-вот блеснут кольчуги,

Тугие стрелы воздух разорвут…

Но тишина давно уже в округе

Та самая, что мёртвою зовут.

 

По всей степи кусты чертополоха,

Сойдёшь с коня — утонешь с головой.

Густеет тьма.

Кончается эпоха,

И колокол расколот вечевой.

 

Это уже не миниатюра, а эпическое полотно, когда современность  проваливается в тысячелетия и вздымается на дыбу будущего. Подобная одически-былинная традиция пронизывает всю русскую поэзию. Поэт прямо говорит, что наша всеисторическая мука не исчезла из современного временного пространства. Кульминация былины в пятой взрывной строфе, где ключевая идиома «мёртвая тишина», поэтом оживлена словами «та самая».  Не случайно завершается это эпическое стихотворение отзвуком («В густой траве пропадёшь с головой» А. Блок), искусно вплетённым в новую лексику, а последний аккорд эпилога гудит древним, как сама русская поэзия, звукосочетанием, единением музыки и смысла, — «колокол расколот», вызывая глубокий ассоциативный ряд, отбрасывая к началу былины, побуждая прочесть её вновь и вновь.

Если стихи о природе можно назвать маленькими поэмами, то это — поэма-былина. Поэмами стихотворения Виктора Кирюшина делает насыщенность содержания, обилие строго отобранных деталей, глубина чувства и далёкие горизонты нестандартной логики мысли. То, что они написаны в малой форме — всего лишь дань нынешнему читателю, который в подавляющем большинстве своём не воспринимает объёмные формы поэтических творений. 

Знаки времени очищены в стихах Кирюшина от всего наносного и, простите за тавтологию, временного:

 

По земле, что к полуночи дремлет,

Нёс он лёгкое тело своё,

И ступал на родимую землю,

И отталкивался от неё.

 

В любовной лирике поэт достигает предельной обнажённости. И это прекрасно. Тут невольно вспомнишь требование Афанасия Фета — достигать в стихах предела «лирической дерзости» и не бояться искрящейся в слове искренности. Кирюшин это вполне осознаёт. Он не боится обнажать свою душу и не хочет занавешивать память, хранящую дорогие для него чувства и образы:

 

Но, грешник и бабий угодник,

Целую, пока не погиб,

Жнивья золотой треугольник,

Бедра молодого изгиб. 

 

Виктор Кирюшин — мастер ярких деталей-наблюдений, неожиданных подробностей и концовок-афоризмов. Этому искусству можно поучиться. Есть просто великолепные примеры. Вот концовка стихотворения «Волк»:

 

Вожак умён и даже пулей мечен,

Уводит стаю снежной целиной…

В деревне ныне поживиться нечем

И волк её обходит

Стороной. 

Гражданская лирика Виктора Кирюшина так же свежа и таинственна, как пейзажная и любовная.  Разве не вобрали многовековую русскую боль стихи, написанные в лучшей демократической традиции отечественной поэзии…  Хотел процитировать концовку, но не смог остановиться:

 

Лес обгорелый,

Десяток избёнок,

Морок нетрезвых ночей.

Плачет в оставленном доме ребёнок.

— Чей это мальчик?

 — Ничей.

Невыносимая

воля в остроге,

вязь бестолковых речей.

 — Чей это воин, 

 слепой и безногий, 

 помощи просит?

 —Ничей.

Словно во сне

                          великана связали,

гогот вокруг дурачья.

 — Чья это девочка

 спит на вокзале 

в душном бедламе?

 — Ничья.

Остервенело 

в рассудке и силе 

продали это и то.

 — Кто погребён 

в безымянной могиле 

без отпеванья?

— Никто.

Родина!

Церкви и долы, и пожни, 

рощи, овраги,

                           ручьи…

Были мы русские, 

были мы Божьи.

Как оказались ничьи?

 

Подобные стихи нет необходимости комментировать, они рисуют юдоль, «где родятся поэты», где родился и честно живёт Виктор Кирюшин. Есть поэты, которые точно попадают в своё время и о них много говорят и пишут современники. Есть и те, кто сильнее своего века, и они попадают в вечность:

 

Предутренний луч и заката кайма

Спасибо, что был я на свете.

На свете, который меня не поймал

В свои золотистые сети.

 

Виктор ПЕТРОВ