24.09.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 17-04-2018

 

 

В этот солнечный апрельский день в Якутске сошлось вместе сразу несколько праздников – Вербное воскресенье, Проводы зимы, День отца и День геолога, но главным событием стало, конечно, 275-летие Иркутско-Якутского почтового тракта, который более двух столетий был главной транспортной артерией, соединяющей две некоронованные столицы Восточной Сибири.

Этот непростой путь протяжённостью в 2731 версту, выношенный в планах Императором Петром I и проложенный вдоль Лены-реки Витусом Берингом во время Великой Северной экспедиции, поначалу был «дорогой жизни» для этой самой экспедиции, а затем, в 1738 году, получил статус почтового тракта. Через каждые 25-30 вёрст были построены почтовые станции, на которых начали свою нелёгкую, но почётную по тем временам службу «государевы ямщики», переселившиеся в край холодов и метелей из центральных губерний России. Это благодаря им, к примеру, тогда ещё начинающий романист Иван Обломов, завершив своё знаменитое путешествие на фрегате «Паллада» и перебравшись с корабля на сани, в самую суровую стужу добрался от Якутска до Иркутска «всего» за месяц. Хотя и немного простудился. Но зато «вывез» в своей дорожной суме немало впечатлений для будущих сочинений…

Перенимая у местных жителей якутов и эвенков опыт укоренения на этой суровой, но щедрой на природу и расстояния земле, русские поселенцы в то же время старались сохранить свои исконные обычаи, знания, родство, стойкость веры, и в результате создали уникальную ямщицкую культуру, крепко сохранившуюся и ярко заявляющую о себе до сих пор. Недаром хорошо известную во всей Сибири общину «Потомки государевых ямщиков» возглавляет лично вице-спикер якутского парламента Анатолий Добрянцев, естественно, ведущий свой род от первых ямщиков. Во многих приленских сёлах сегодня есть народные музеи ямщицкого быта, свои фольклорные коллективы и местные «звёзды», для которых каждую весну традиционно проводится фестиваль «Играй гармонь, звучи, частушка!». На этом празднике можно не только попеть и поплясать, но и показать себя в умении запрячь лошадь, наколоть дров и лихо промчаться в санях по снежной колее, да не сидя, а стоя во весь рост!.. 

Именно по инициативе Добрянцева и под его водительством прошлым летом от Иркутска до Якутска прошла этнокультурная экспедиция «По следам государевых ямщиков», заметно обогатившая знания фольклористов, краеведов и репертуары самодеятельных артистов.

И вот теперь, в день 725-летия тракта, одну из главных площадей Якутска огласили традиционные возгласы «Почта едет!» и перезвоны валдайских колокольчиков. Причём лихие упряжки оказались совсем не «театральными», а самыми настоящими: приняв по всем правилам почту на ближней к городу станции, они доставили в конечный пункт ценную посылку ящик с письмами и открытками, отправленными иркутянами. Её провезли по историческому пути нынешние потомки «государевых ямщиков» от самой границы Якутии, и на всех бывших станциях «эстафету» встречали хлебом-солью, а потом подхватывали и мчали дальше. Конечно, при этом не обходилось без традиционных «ямщицких вечорок» со старинными танцами и чаепитий с сибирскими шаньгами, а кое-где в них приняли участие седовласые патриархи, которые вполне законно затягивали любимую песню «Когда я на почте служил ямщиком…»  Да-да, остались ещё такие, хоть и подкатывают возрастом уже к сотне лет!..

Во всю эту праздничную мозаику и кавалькаду очень естественно вписалась книга Анатолия Соколова «По следам государевых ямщиков». Анатолий Дмитриевич приступил к своей летописи без малого двадцать лет назад, для начала изложив собственные воспоминания о ямщицком селе Еланка, где родился он сам и где появилось на свет с 1748 года уже одиннадцать поколений его предков и потомков. Впрочем, основатель рода поначалу носил совсем другую фамилию, но, видно, был таким лихим и бравым ямщиком, что к концу службы уже во всех документах значился Соколовым. К слову, что касается смелости и удали, то ленским ямщикам их было не занимать – они храбро сражались во всех войнах, прошли от Бородино до Берлина и даже взрастили в своих рядах двух боевых генералов!

А сегодня каких только профессий нет в роду Соколовых! К примеру, сам Анатолий Дмитриевич – почётный строитель Якутии, известный в отрасли специалист. Именно это позволило ему оставить для будущих поколений ямщиков не только свои книги, но и спроектировать и построить вместе с друзьями-единомышленниками часовню на высоком берегу Лены, ставшую украшением нынешней Еланки.

В новой, четвёртой по счёту и самой полной книге Анатолий Соколов рассказывает, помимо своей, о знаменитых ямщицких династиях Голоковых, Бурнашёвых, Крыловых, об истории рождения и развития Иркутско-Якутского тракта, о трудовых буднях, быте и отдыхе своих земляков. В этом своеобразном и увлекательном исследовании целые главы посвящены предметам ямщицкого и сельского быта, о которых иной человек и десятка слов не наберёт, например, саням, лошадям, бане, плотогонам, караваю хлеба, сенокосу, рыбалке…  А чтобы книга была более полной, Анатолий Дмитриевич включил в неё отрывки из произведений известных российских писателей, проезжавших когда-то по тракту, как, например, Гончаров. Одни из самых ярких зарисовок приленских «ямов» и их хозяев оставил возвращавшийся из ссылки Владимир Короленко. Их мы и предлагаем вашему вниманию.

 Владимир ФЁДОРОВ

 

  

Ат-Даван и его песни

Из рассказа В.Г.Короленко

 

В ямщицкой огромный камелёк, плотно сбитый из глины, зиял, точно раскрытая огненная пасть сказочного чудовища. Огонь с невероятной силой рвался в трубу, как будто целая река пламени струилась кверху. Наклонные стены юрты то тесно сдвигались, охваченные багряным отблеском, то утопали чуть заметно во тьме; тогда юрта казалась огромною пещерой с тёмными сводами. Группа огненных же фигур, будто только что отлитых из не остывшего ещё металла, сомкнулась полукругом около камина. В середине, уставившись на огонь задумчивыми глазами и опершись подбородком на руки, сидел молодой станочник с резко инородческими чертами, представитель этого странного, наполовину объякутевшего населения средней Лены. Из горла его лились, примешиваясь к шипению и треску пламени, странные — то протяжные, то истерически прерывистые звуки. Это была якутская песня-импровизация — песня, в которой только привычное ухо может уловить признаки своеобразной гармонии.

Молодой станочник пел, остальные слушали, изредка поощряя певца резкими, непроизвольными короткими восклицаниями. Дикая тайга, каменистые тропинки над Леной, угрюмый и сиротливый Ат-Даван имеют свои песни. Певец-станочник пел об усилившемся морозе, о том, что Лена стреляет, что лошади забились под утёсы, что в камине горит яркий огонь, что они, очередные ямщики, собрались в числе десяти человек, что шестёрка коней стоит у коновязей, что Ат-Даван ждёт Арабын-тойона, что с севера, от великого города, надвигается гроза и Ат-Даван содрогается и трепещет…

Я стал в тени, не замеченный, и слушал песню станочника об Арабын-тойоне… Арабин, Арабин!.. Я где-то слышал эту фамилию. Мне стоило значительного усилия отодвинуть от себя сказочную фигуру, и из-за неё в моей памяти выдвинулась другая. В Иркутске, в знакомом доме, я несколько раз встречал — правда, мимолётно — казацкого хорунжего с этой фамилией. Это был человек ничем не выдававшийся, молчаливый, слегка даже застенчивый тою особою застенчивостью, которою отличаются болезненно-самолюбивые люди. Я едва заметил его тогда, но потом слышал, что он чем-то обратил на себя внимание тогдашнего генерал-губернатора и что его употребляют для «особых поручений». Неужели это он? Неужели это о нём я слышу теперь по всему пути — о нём, чьё имя едва различалось в иркутской толпе?.. Он уже третий раз пролетает над Леной в качестве курьера, и каждый раз толки о нём долго не смолкают на пустынной реке. На станциях он вёл себя как человек, на единичные усилия которого возложено усмирение бунтующего края. Врывался, как ураган, бушевал, наводил панический ужас, грозил пистолетом и… забывал всюду платить курьерские прогоны. Вероятно, благодаря этим приёмам он исполнял поручения в сроки, удивлявшие самых привычных людей, начальство отличало его ещё более. «Курьер» стало кличкой и чуть не постоянною профессией Арабина. Скромный и застенчивый в Иркутске, он становился совершенно другим, лишь только выезжал из города. Быть искренне убеждённым, что всякая власть сильнее всякого закона, и чувствовать себя целые недели единственным представителем власти на огромных пространствах, не встречая нигде ни малейшего сопротивления, — от этого может закружиться голова и посильнее головы казачьего хорунжего.

И она действительно кружилась. В последний проезд он уже скакал через редкие города (Киренск, Верхоленск и Олекму), стоя в повозке и размахивая над головой красным флагом. В этом было что-то фантастическое: две тройки мчались, как птицы, со смертельным ужасом в глазах, ямщик походил на мертвеца, застывшего на облучке с вожжами в руках; седок стоял, сверкал глазами и размахивал флагом. Местные власти покачивали головами, обыватели разбегались. В этот проезд Арабин отметил свой путь таким количеством павших лошадей, воплей и жалоб, прорвавшихся наконец наружу, что почтовое начальство сочло необходимым вмешаться. Забегая вперёд, скажу только, что из-за Арабина поссорились два ведомства, что непосредственное начальство курьера вынуждено было всё-таки отказаться от его услуг, но, снабжённый отличными рекомендациями, он перешёл на службу ещё дальше на восток и там, на Амуре, застрелил наконец наповал станционного смотрителя. Тогда об Арабын-тойоне заговорили даже в России и только тогда узнали, что судить, в сущности, некого, так как знаменитый курьер был уже… вполне сумасшедшим.

Такова дальнейшая история грозного и несчастного Арабын- тойона, ожидаемого в эту ночь на далёком Ат-Даване. Вот о ком скрипела и завывала унылая якутская песня в ямщицкой юрте.

Сторож принёс в печку дров, в ямщицкой юрте огромный камелёк тоже весь заставлен дровами, так как огонь разводится на всю ночь. Пламя разгорелось и трещало. В приоткрытую дверь все еще виднелись у огня фигуры ямщиков, лежавших вокруг камелька на скамьях. Ат-Даван успокоился на ночь.

Господин Кругликов отвёл нам соседнюю комнату, где Копыленков тотчас же заснул. Станционная комната осталась незанятой.

— Для Арабина? — спросил я.

— Да, — как-то особенно угрюмо ответил Кругликов.

Женщина, прислуживавшая нам, вероятно, давно спала, поэтому г-н Кругликов хлопотал сам: он накидал в самовар мелкого льду, бросил углей и поставил его, на случай, у камелька. Потом принялся убирать со стола, причём не преминул, уставляя бутылки, выпить ещё рюмку какого-то напитка. Он становился всё более мрачен, но казалось, сон совсем не имел над ним власти.

Наконец на Ат-Даване всё смолкло. Только по временам снаружи трещал мороз да в потемневших комнатах, по которым пробегали теперь только трепетные красноватые отблески пламени, слышались глухие шаги и шлёпанье валенок, а порой тихо звенела рюмка и булькала наливаемая жидкость. Г-н Кругликов, которому, расшевелившиеся воспоминания, по-видимому, не давали заснуть, как-то тоскливо совался по станции, вздыхал, молился или ворчал что-то про себя.

Я забылся…

Когда очнулся, была всё ещё глухая ночь, но Ат-Даван весь опять жил, сиял и двигался. Со двора нёсся звон, хлопали двери, бегали ямщики, фыркали и стучали копытами по скрипучему снегу быстро проводимые под стенами лошади, тревожно звенели дуги с колокольцами, и всё это каким-то шумным потоком стремилось со станции к реке.

В соседней комнате г-н Кругликов не торопясь зажигал свечи: серная спичка сначала кинула синеватый мертвенный свет, потом вдруг загорелась и осветила комнату.

Господин Кругликов поднес её к светильне, зажёг свечу и повернулся. Перед ним невдалеке стояла новая фигура: человек в оленьей дохе с капюшоном, запорошенный снегом. Из-под оленьего мешка глядели два чёрных глаза, слегка скошенные, как у карыма, виднелось бледное лицо, тонкий нос и длинные чёрные опущенные книзу усы. По этим чертам я узнал Арабын-тойона, которого с таким тихим трепетом и смирением ждал Ат-Даван уже несколько дней. И в то же время это был мой знакомый, казацкий хорунжий, незначительный и застенчивый в Иркутске.

По-видимому, первый выход обещал, что все сойдёт благополучно. Арабин, очевидно, сильно устал, может быть, от дороги, а может быть, также от роли грозного Арабын-тойона… Казалось, он хочет просто отдохнуть, напиться чаю, прилечь… Теперь он стоял, слегка опустившись, с сонным лицом в ожидании света. Только по временам в мутных глазах загоралось нетерпение… Зато с г-ном Кругликовым произошла резкая перемена: он совсем не был похож на того маленького, невзрачного и смешного человечка, который ещё вчера униженно просил пожалеть его и не требовать лошадей. Теперь он был угрюм, серьёзен и сдержан. Движения его были неторопливы и полны какой-то решимости. Он даже как будто вырос. По-видимому, вчерашний рассказ, большое количество водки, пары которой только проходили через его голову, разгорячённую старыми растревоженными воспоминаниями, и ночь без сна, — всё это не прошло для г-на Кругликова даром.

— Чёрт возьми! — произнёс Арабин нетерпеливо. — Шевелись там!

— Покорнейше прошу потише, здесь проезжающие, — спокойно отвечал Кругликов.

Арабин снимал свою шапку и когда снял её, то в его чёрных глазах сверкнуло что-то вроде изумления. Однако он всё ещё, по-видимому, старался удержаться.

— Самовар! — буркнул он, кидая доху и садясь к столу.

— Готов.

— Лошадей!

— Пожалуйте прогоны.

Голова Арабина, низко остриженная, с тонкими, слегка торчащими по-монгольски ушами, повернулась тревожно и живо. В глазах сверкнуло уже что-то порезче простого удивления. Он поднялся и произнёс опять:

— Лошадей, живо!

— Прогоны пожалуйте, — с каким-то вызывающим спокойствием отрезал г-н Кругликов.

Вблизи меня что-то зашевелилось. Проснувшийся Копыленков, полусидя на кровати, старался без шума натянуть какую-то принадлежность костюма с таким видом, будто на станции начинался пожар или неприятельское нашествие. Его шея была вытянута, простодушно-хитрые глаза сверкали в полутьме от испуга и любопытства.

— Н-ну, что-то будет, — наклонясь вдруг ко мне, прошептал он, — беда!.. И отчаянный же этот Кругликов… Помни, братец ты мой, мы с тобой ничего не видали, — в свидетели ещё попадёшь…

Только теперь, после этих слов, я сообразил положение вещей… Спрашивать у г-на Арабина, известного и грозного Арабын-тойона, прогоны да ещё таким решительным тоном, да ещё как условие подачи лошадей, — это была со стороны смиренного, приютившегося под дикими горами Ат-Давана неслыханная дерзость.

Арабин вскочил, сердито дёрнул к себе сумку, выхватил какую-то бумагу и порывисто швырнул её Кругликову. По всему было видно, что он, усталый и разбитый, хочет удержаться в известных пределах, что ему теперь тяжела и неприятна роль грозного Арабын-тойона в этот поздний час на тёплом и освещённом Ат-Даване. Но он не хотел также платить прогоны, тем более что эта тихая, смиренная Лена имеет одну особенность: заплати г-н Арабин на Ат-Даване — и его престиж сразу падёт, и уже всюду, на протяжении трёх тысяч вёрст, ямщики от станка до станка разнесут известие, что улахан Арабын-тойон сдался и платит… И всюду уже с него неотступно потребуют тоже прогонов. Он, вероятно, надеялся ещё, что Кругликов забыл, кто он такой, и бумага ему напомнит. Но вышло ещё хуже.

Кругликов, всё так же не торопясь, развернул бумагу, прочитал её внимательно, долго переводил глаза от строки к строке и потом сказал:

— Здесь вот сказано: «на четвёрку лошадей за установленные прогоны». А вы берёте шестёрку под две повозки и не изволите платить прогонов. Незаконно-с…

Голос его звучал тоже спокойно, но он как будто разнёсся по всему Ат-Давану. Шум, которым был полон станок, приостановился, ямщики теснились с робким интересом к дверям, ведущим из ямщицкой в горницы. Копыленков притаил дыхание.

Арабин встрепенулся, окинул станок вспыхнувшим взглядом, выпрямился, стукнул кулаком по столу, и по лицу его пробежало зловещее выражение.

— Молить! — крикнул он. — Это что… бунт?

— Никакого бунту-с, а по закону. По указу его императорского величества. Что, в самом деле, до коих пор…

Кругликов не успел окончить. Сильный удар свалил его с ног… Арабин кинулся было к лежащему.

Я вбежал в ту комнату и остановился. Арабин стоял против меня, удивлённый моим неожиданным появлением. Это, вероятно, спасло и Кругликова, и самого Арабина от дальнейших последствий его исступления. Бледное лицо его подергивалось, в глазах бегало что-то беспокойное и больное. Казалось, казацкий хорунжий, забывший на Лене о том, что он только казацкий хорунжий, и сам уже отвык представлять себя иначе, как Арабын-Тойоном, могучим и грозным, с головой выше приленских сопок. И вдруг моё появление перенесло его в Иркутск, в низкую комнату, где голова хорунжего далеко не достигала потолка и не поднималась выше десятков других самых обыкновенных голов.

Однако Ат-Даван не заметил ни этой растерянности, ни этого душевного движения. Он видел только удар, видел, что писарь лежал на полу. Двери из ямской захлопнулись, на дворе опять началась беготня. Из нашей комнаты слышался притворный храп Михаило Ивановича.

Очевидно, бунт в Ат-Даване прекратился, и Арабын-тойон остался для Ат-Давана тем же могучим и грозным, о котором недавно пела песня.

Через несколько мгновений Кругликов поднялся с полу, и тотчас же мои глаза встретились с его глазами. Я невольно отвернулся. Во взгляде Кругликова было что-то до такой степени жалкое, что у меня сжалось сердце, — так смотрят только у нас на Руси!.. Он встал, отошёл к стене и, прислоняясь плечом, закрыл лицо руками. Фигура опять была вчерашняя, только ещё более убитая, приниженная и жалкая.

Женщина торопливо внесла самовар, искоса и с жалостью кинув на хозяина быстрый взгляд… Арабин, тяжело дыша, уселся за самовар.

— Я вам пок-кажу бунтовать! — ворчал он. Дальше разобрать было трудно. Слышно было, однако, какое-то упоминание о «свидетелях», которым г-н Арабин советовал отправиться ко всем чертям, о чести мундира и ещё что-то в том же роде.

Между тем в полутьме нашей комнаты Михаил Иванович Копыленков спешно заканчивал свой туалет. Через несколько минут он появился в дверях, одетый, застегиваясь, покашливая и стараясь изобразить на лице приветливую улыбку.

Арабин взглянул на это неожиданное появление выражением сердитого недоумения. По-видимому, он не мог понять сразу, что нужно этому улыбающемуся, подпрыгивающему на ходу и кланяющемуся незнакомцу, однако приязненные улыбки и поклоны озадачивали его и предупреждали вспышку не утихшей ещё свирепости. Он подносил слегка дрожащею рукой блюдце с горячим чаем и искоса недоброжелательно следил за манёврами Копыленкова.

— Вам что надо? — вдруг отчеканил он резко, ставя блюдце на стол.

Копыленков чуть-чуть дрогнул, но тотчас же опять принял прежнее выражение подловатой любезности.

— Собственно, ничего-с. Почтение засвидетельствовать… Не изволили признать, видно… У Лев Степановича, у горного исправника, если изволите вспомнить, имели разговор и даже-с… дельце одно проходило…

— A-а!.. Ну, так, — произнёс Арабин, опять принимаясь за чай. — Теперь помню.

— Именно-с, — обрадовался Копыленков. — А могу побеспокоить вопросом, по какому поручению изволите?..

— Не ваше дело!

— Это справедливо, — смиренно согласился Михаил Иванович. — Может, касающее секрету…

Бедняга не мог понять, что самое упоминание об Иркутске, о горном исправнике, обо всех этих будничных делах не могло быть приятно Арабын-тойону, всё ещё находившемуся в эпическом, сказочном мире.

— Справедливо-с, — в раздумье ещё раз произнёс Копыленков и, чтобы удержать позицию, прибавил: — Сердиться изволили тут мало-мало… Да уж истинно, что в здешних местах ангел — и тот рассердится. Верно.

Он покосился в сторону Кругликова и вздохнул:

— Необразованность!

Однако и это не помогло. Арабин не обратил на него внимания, допил стакан, вынул книжку, что-то записал в ней, потом торопливо оделся, рванулся к двери, потом остановился, взглянул, нет ли в дверях кого-либо из ямщиков и, будто обдумав что-то, вдруг резким движением швырнул деньги. Две бумажки мелькнули в воздухе, серебро со звоном покатилось на пол. Арабин исчез за дверью, и через минуту колокольчики бешено забились на реке под обрывом.

Всё это было сделано так неожиданно и быстро, что все мы, трое безмолвных свидетелей этой сцены, не сразу сообразили, что это значит. Как всегда в денежных вопросах, первый, однако, догадался Копыленков.

— Уплатил! — произнёс он с величайшим изумлением. — Слышь ты, Кругликов? Ведь это, смотри, прогоны. Ах ты, братец мой!.. Вот так история!

Из ямщиков никто не был свидетелем этой уступки со стороны грозного Арабын-тойона.

Поздним утром следующего дня мы с Копыленковым опять усаживались в свой возок. Мороз не уменьшался. Из-за гор, синевших в морозном тумане за рекой, бледными столбами прорывались лучи восходящего солнца. Лошади бились, и ямщики с трудом удерживали озябшую тройку.

На Ат-Даване было грустно, серо и тихо. Кругликов, подавленный обрушившеюся вчера невзгодой, угнетённый и приниженный, проводил нас до саней, вздрагивая от холода, похмелья и печали. Он с каким-то подобострастием подсаживал Копыленкова, запахивал его ноги кошмой, задергивал пологом.

— Михаил Иванович, — произнёс он с робкою мольбой, будьте благодетель, не забудьте насчёт местечка-то. Теперь уж мне здесь не служить! Сами видели, грех какой вышел…

— Хорошо, хорошо, братец! — как-то неохотно ответил Копыленков.

В эту минуту ямщики, державшие лошадей, расскочились в стороны, тройка подхватила с места, и мы понеслись по ледяной дороге. Обрывистый берег убегал назад, туманные сопки, на которые я глядел вчера — таинственные и фантастические под сиянием луны, — надвигались на нас теперь — хмурые и холодные.

— Ну что ж, Михаил Иванович, — спросил я, когда тройка побежала ровнее, — доставите вы ему место?

— Нет, — ответил Копыленков равнодушно.

— Но почему же?

— Вредный человек-с, самый опасный, д-да!.. Вы вот рассудите-ка об его поступках. Ну, захотел он тогда, в Кронштадте-то в этом, начальника уважить — и уважь! Отказался бы вчистую от невесты и был бы век свой счастлив. Мало ли их, невестов этих. От одной, отступился — взял другую, только и было. А его бы за это человеком сделали. Нет, он, вот посмотрите, как уважил… из пистолета! Ты, братец, суди по человечеству: ну, кому это может быть приятно? И что это за поведение за такое?.. Сегодня он вас этак уважил, а завтра меня.

— Да ведь это давно было. Теперь он не тот.

— Нет, не скажи! Слышал, чай, как он вчера с Арабиным-то разговаривал…

— Я слышал: требовал прогоны — это его обязанность.

Копыленков повернулся с досадой ко мне:

— Ведь вот умный ты человек, а простого дела не понимаешь, гоны!.. Нешто он ему одному не платил? Чай, он, может, сколько сячей верст ехал, нигде не платил. На вот, ему одному подавай, птица!

— Обязан платить.

— Обязан! Кто его обязал-то, не вы ли с Кругликовым?

— Закон, Михаил Иванович.

— Закон… То-то вот и он вчера заладил: закон. Да он знает ли ещё, какое это слово: «закон»?

— Какое?

— А такое: раз ты его скажи, десять раз про себя подержи, пока не спросят. А то, вишь ты, развеличался: «Закон, по закону!..» Дубина ты, а не закон тебе. Нашёлся тоже большой человек — начальнику законы указывать…

Видя, что Михаил Иванович начинает сердиться свыше всей меры, и опасаясь, чтоб окончательно не испортить дела, я попробовал зайти в интерес Кругликова с другой стороны.

— Однако вспомните, Михаил Иванович, ведь вы же ему обещали.

— Мало ли что обещал… Разжалобился, оттого и обещал… Подымай! — крикнул вдруг Михаил Иванович, так как возок, скользнув с наклонной льдины, опять опрокинулся, и опять Михаил Иванович очутился подо мной.

Пришлось выйти. Вероятно, в этом месте борьба реки с морозом была особенно сильна: огромные белые холодные льдины обступили нас кругом, закрывая перспективу реки. Только по сторонам дикие и даже страшные в своём величии горы выступили резко из тумана, да вдали, над хаотически нагромождённым торосом, тянулась едва заметная белая струйка дыма…

Это, должно быть, и был Ат-Даван.