16.11.2018
От первого лица
Онтология Ивана Переверзина Истоки творчества писателя Но утешаюсь я от века тем, Что созерцаю образ мироз...
Подробнее
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
Наследнику Пушкина и Михалкова На прошедшей в Доме Ростовых встрече члены правления Академии российской литературы вручили ...
Подробнее
Символ веры Олега Зайцева В Доме Ростовых прошла презентация книги председателя Белорусского литературного союза «П...
Подробнее
Чтобы родник творчества стал полноводной рекой Союз писателей России и благотворительный общественный фонд «Достоинст...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 27-08-2018

 

Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт перед читателем абсолютно с неожиданной стороны.

Великий Блок говорил, что он — «сын Гармонии, поэт», и эта творческая истина подтверждена каждой строфой Ивана Переверзина, о чём свидетельствуют новые тома сочинений поэта. Но о гармонии можно говорить только в том случае, если автор обладает безукоризненной способностью органично использовать образные средства, которыми так богата отечественная словесность. Именно этой способностью наделён Иван Переверзин.

Гармония не живёт сама по себе, она должна быть — «органично, надёжно!» — связана с содержанием. А содержание идёт от глубинного знания народной жизни, именно это, к слову сказать, в 20-м столетии отличало творчество Александра Твардовского.

Иван Переверзин — поэт самобытный: он настолько тонко чувствует природу, её всеохватную музыку, что в его стихах она проявляется героем, наравне с лирическим «я» поэта. И здесь он — поэт почвы — очень близок Твардовскому, который не мыслил себя без изображения природы среднерусской полосы.

Вот два стихотворения поэтов:

 

Отыграли по зимним оврагам

Торопливые воды весны

И пошла она сбавленным шагом

В междуречье Пахры и Десны.

Где прямою дорогой, где кружной —

Вдоль шоссе, по закрайкам полей.

И помятые, потные,

Дружно

Зеленя потянулись за ней.

 

Это Твардовский.

 

Глухомань — я один на тропке…

Стужа в тело вбивает гвоздь,

Но алеет у самой сопки

Из-под снега брусники гроздь.

 

Сразу, сразу пошёл я легче,

Несмотря, что путь в сопке крут.

Словно чьи-то крылья за плечи

Подхватили и высь — несут.

 

А это Переверзин.

Стихи равновелики, потому я думаю, что Твардовский, не колеблясь, поставил бы под стихами Переверзина своё имя. Вот почему за творческим «я» Ивана Переверзина стоит соборное «я» великого русского народа, и выразить эту соборность способен только могучий талант, сумевший постигнуть почву народной жизни, коя в его творчестве становится почвой поэтического слова:

 

Туман клубится. Холод лютый

Ползёт, как ящур, на дома.

Привет, родная для якутов,

Но —очень страшная зима.

 

Она лицо грызёт —медведем

И разрывает сердце —льдом…

И — неизвестно, а доедем?..

И —непонятно, а дойдём?

 

Не защищает мех звериный

И жаркий шарф из шерсти коз.

И —ветер яростный и сильный —

До ледяных, горючих слёз…

 

Идёшь, дыханье —громыхает,

Как будто кровельная жесть.

И стужа, кажется, срывает

С тебя одежду всю, что есть.

 

Одно —спасает — это дело,

В котором счастье мир найдёт…

Таков мой край оледенелый, —

Летящий в солнечный восход!

 

Звукопись этих ярких строк словно сама создаёт образ якутской зимы — яростной до срыва одежды, и идёт по строфике жестяной сонорный звук «р», сам становящийся жестяным дыханием обледенелого края.

Яркой особенностью этих стихов является безукоризненное чувство меры в использовании поэтом образных средств, о чём свидетельствует слиянность формы и содержания. И этой органичной слиянностью обладает только могучий талант, такой как Пушкин и Некрасов, Есенин и Луговской, Твардовский и Смеляков.

Я читаю стихи Переверзина и вижу, что слово само ведёт поэта за собой, ему остаётся только одно — чувствовать его ритм, его аллитерации, олицетворения, метафоры, которые часто опоясывают целое стихотворение, и ни на шаг, то есть ни на стопу не отдалятся от судьбоносного слова.

Уже в «Северном громе» — одной из лучших своих книг, Иван Переверзин штрихами наметил путь своего творческого развития. И он оказался непростым и не таким скорым, как ему хотелось бы. А задача перед поэтом стояла наисложнейшая: через любовь, через отношения с любимой показать и себя, и её, и свой век, суровый и часто несправедливый, и передать так, чтобы за каждой строкой стоял и человек, и его непростая эпоха, которая идёт по строфике живым дыханием времени…

Выразить своё время, его движение, которое порю оборачивается вспять, через любовное чувство дано только истинному таланту. И в этом чувстве должно быть столько оттенков, иногда взаимоисключающих, столько осознанных и неосознанных порывов — через сомнения, страдания, неуверенность и даже обречённость, — что пред читателем встаёт не просто лирический герой со своим индивидуальным «я», но огромное, беспощадное своей огромностью «мы».

«Я» и «мы» в новых стихах Ивана Переверзина и едины, и почти неодолимо противоречивы, и тонкое исследование этих двух ипостасей в их, кажется, неодолимых противоречиях позволяет поэту постигнуть суть человеческого счастья, которое может оборваться мгновенно:

 

Пускай с тобой мы встретимся ещё,

Но мысленно с тобой уже прощаюсь.

И всё мрачнее в небе синий шёлк,

На облаках, как на ветвях, качаясь…

 

В этом соединении земного и небесного проступает небесность его чувства, которое — такова уж человеческая натура — может стать таким хмурым, как помрачневший шёлк небес. Это стихотворение состоит всего из одной строфы, но она, говоря словами классика, томов огромных тяжелей.

Иван Переверзин — тончайший исследователь движения человеческой души, а её состояние так непредсказуемо, что поймать его, как птицу на лету, может только поэт, душа которого так же внезапна, точно она живёт сама по себе, не подверженная действию разума, рассудка и даже обычного здравого смысла.

Время — через чувство, век — через любовные страдания, через жизнь народа, не называя его, не обращаясь к нему, — вот тот поэтический принцип, который исповедует автор и который, воплощённый в ярком образном слове, говорит и о времени, и о человеке, живущем в мире сегодняшнем, истерзанном нравственными, духовными и социальными разногласиями. И всем этим противоречиям, почти неразрешимым, противостоит надёжно и верно русский дух, о чём поэт убедительно говорит в одноимённом стихотворении:

 

Прощай, скала, с которой жаждал

Сигать в пучину вод морских,

Как будто клятву дал однажды —

Рождаться в песнях огневых.

 

То выше звёзд взлетал я в песне,

То за дельфином в море плыл,

И, страстью окрылён небесной,

Ту, что желанней всех, любил.

 

Короче, как всегда по полной

Жил в свете путеводных звёзд.

Как будто ветром свежим в волнах —

Душой, как тополь, мощно рос.

 

И точно, счастлив был безмерно!

Но ты, скала, жди час, когда

Мне будешь всё-таки покорна,

Ведь крепким духом Русь тверда.

 

Удивительна символика этого произведения: скала-то и есть русский дух, который в стихотворении, по сути, не назван, и только последняя строка — а в ней всегда заключён весь смысл — ставит точку, и читатель понимает, что каждая строка говорит именно о русском духе. Неназванность прямая, за коей чётко сокрыто имя — это новый принцип, который в полной мере использует поэт в последних книгах. А ежели эта неназванность проявляется, то она всеохватна, как гордое имя — славяне:

 

И опять я должен, как таран,

Волен прошибать глухие стены…

О, судьба тревожная славян —

Ножиком порезанные вены.

 

В этом превосходном стихотворении «я» через «мы», от частного к общему — верный путь, на котором во всём своём историческом значении раскрывается вечный, хотя и трагический путь славянства.

Иной поэт здесь, конечно же, впал бы в риторику, ибо одно соборное имя славянство — предполагает гражданственность, но Иван Переверзин хорошо понимает, как часто современные поэты подменяют гражданственность пустопорожней риторикой, скатываясь в примитив, а, называя вещи своими именами, — в графоманство, и этих «графов» ныне расплодилось превеликое множество.

Иван Переверзин настолько открыт душой, настолько честен перед читателями, что ничего не скрывает:

 

Допустим, я виновен, только в чём?..

Ну не молчи, скажи предельно чётко.

Иль снова сиро помня о былом,

Мне заливать глухую муку водкой.

 

А кто не заливал? Да только тот, кто делает это тайком, кто осуждает других, но только не себя, любимого, потому как боится правды.

Но такое не для Ивана Переверзина, он не думает, что скажут, если он напишет неудобные для себя факты. Нет, истина — тот постулат, перешагнуть через который он никогда не мог и никогда не сможет. Поэзия — это исповедь, а исповедь предполагает полную открытость, коя часто вредит имиджу, но не имидж волнует Ивана Переверзина, а чистая правда, неудобная своей оголённостью истина. Поэт — весь на ладони эпохи — горестно-трудного времени, со всеми своими достоинствами и недостатками. Но, показывая в стихах все трагические переходы эпохи, автор ни в одной строке не жалуется, он, как говорил в своё время Михаил Пришвин, «запечатлевает все мгновения быстротекущей жизни».

Откуда же к нему пришла такая душевная устойчивость, откуда эта неиссякаемая, устойчивая почва духа? Да всё оттуда — от твёрдой почвы народного духа родной ему Якутии, этой огромной земли, его малой родины, что воспитала его как человека терпеливого, верного и знающего все народные традиции, обычаи сильных духом и телом братьев-якутов, которые ему дороги, как лучшие русские люди.

Иван Переверзин как сын Гармонии понимает природу изначально, он хорошо знает, что именно в ней живёт вечная музыка. Не потому ли и назвал одну из книг «Животворящий ключ» — ведь он, этот ключ, бьёт из земли чистейшей водой и такой же светлой музыкой.

Не потому ли, отдавая дань музыке, тончайший русский лирик Владимир Соколов обращается к ней, как к человеку:

 

Спасибо, музыка, за то,

Что ты единственное чудо,

Что ты душа, а не причуда,

Что для кого-то ты — ничто…

 

Спасибо, музыка, за то,

Чего и умным не подделать,

За то спасибо, что никто

Не знает, что с тобой поделать.

 

Но Ивану Переверзину, как Чайковскому и Блоку, нет необходимости в том, чтобы пытаться понять, что же «поделать с музыкой», ведь его поэзия —это сама музыка, её певучие волны идут от строки к строке и льются в неиссякаемом «Животворящем ключе».

Естественное состояние вечного единения с природой приводит поэта к осмыслению земного бытия, и тут рождается философская лирика, без коей этого осмысления достигнуть невозможно:

 

Зной ослабел, но не настолько, чтобы

Дышалось вдохновенно во всю грудь

Но это не рождает в сердце злобы,

Не говорит: всё светлое забудь!..

 

— Пусть нелегко сложилась жизнь сегодня…

Но с неба манны я не ждал вовек,

Поскольку знаю, что за дар Господний

Не в силах расплатиться человек.

 

Да, это уже философская лирика поэта, знающего что всё Мироздание — от Него, Предвечного, ничего не требующего от человека. Он-то знает каждого, кто с Ним, и потому дарует ему чувство небесного, всесветного счастья, но дарует только тому, кто каждый миг с Ним.

 

Сомкнув глаза, я словно и не жил:

Не ликовал, не плакал, не грустил…

И как-то стало на душе спокойно,

Что грешным делом я подумал: смерть —

Не только страх, не только круговерть,

Но и любви она порой достойна.

Но от природы всем навек дано,

За жизнь цепляться, будто в ней руно —

То самое, что нам приносит счастье,

Да только, сколь ни жил я по судьбе,

Ни в радости, ни в горе, ни в мольбе —

Не знал его бессмертного участья.

 

А жить-тужить я больше не хочу,

Чтоб сон был крепче, выпью первачу

Да и сомкну опять глаза блаженно…

И просыпаться или нет, решу я,

Почувствовав вкус нежный поцелуя

Моей на радость и печаль царевны.

 

Блистательное владение формой, парная, кольцевая и опоясывающая рифма, звонкие аллитерации и другие образные средства позволили поэту обнажить глубокий смысл этого философского стихотворения.

В своей философской лирике Иван Переверзин продолжает и развивает традиции Фёдора Тютчева, поэзия которого раскрывала любовные переживания автора — он не прятался за лирическое «я», как и наш современник. Оба классика обращены к опыту автора «Слова о полку Игореве», который был первым поэтом-философом. И это чувствовала Ярославна, ожидая своего суженого на стене Путивля, как чувствует и понимает Ивана Переверзина его Ярославна — любимая Светлана.

 

О, сколько раз, прекрасно помню,

О, сколько раз, о, сколько раз,

До грусти было нелегко мне

Без красоты любимых глаз.

 

Но не дремал мой страстный гений

В надежде чудеса творить, —

И — я дождался тех мгновений,

и стали мы — семьёю жить.

Жена и труд, как прозаично! —

Заметит всякий прохиндей.

Но часто от тоски столичной,

Нас приходил спасать хорей.

 

Рождённый в моём гордом сердце,

Настроенный на песнь любви,

Он наяву творил бессмертье,

Да так, что молкли соловьи.

 

И не было людей счастливей

И не было людей светлей,

Чем мы с тобой, моя олива, —

Из солнца, листьев и дождей…

 

Нас злое время не согнуло,

Но сделало мудрей, да так,

Что даже за суровым гулом

Не слышен чёрной смерти шаг.

 

Не было ещё в отечественной поэзии такого приёма, когда поэтический размер — в данном случае хорей — становится героем стихотворения. Да, такого олицетворения не встречалось в нашей поэзии, и, читая эти вдохновенно-неожиданные строки, видишь его, хорея, творящего бессмертье.

Не забывая о силе земной любви и самой природы, бьющей животворящим ключом, поэт охватывает этой духовной ипостасью, как небесным покрывалом, все строки другого стихотворения:

 

Прости, прости, что я посмел

Коснуться губ твоих горящих…

Как будто соколом взлетел

На небо чувств животворящих.

 

Неужто вправду полюбил,

Пускай и в шаге от крушенья,

Ведь не вернуть ни чистых сил,

Ни золотого вдохновенья?!

 

Как гром бы зло ни грохотал,

На сей вопрос враз не ответить!

И вновь лечу то выше скал,

То ниже придорожных ветел…

 

Но дам я, дам отчёт себе:

В любви мне только и осталось —

Сгореть дотла назло судьбе,

Хранящую счастливо старость.

 

Здесь чувство полёта перекликается с вечным полётом к Творцу музы Гавриила Державина:

 

Не мыслю никогда за Пиндаром гоняться

И бурным вихрем вверх до солнца подниматься…

Не треснуть бы с огня.

Стихи мои слагать, —

Довольно для меня

Зефиру подражать:

Он нежно на цветы и розы красны дует

И всех он их целует;

Чего же мне желать? Пишу и целую

Анюту дорогую.

 

Собственно, к этому и призывает Иван Переверзин всех нас и прежде всего самого себя, как и свою любимую женщину — единственную избранницу, чувства к которой у него никогда не остывали и не остынут. Хотя в этих чувствах столько трагических нот, порой даже полной безысходности, что поражаешься, как при таких перепадах они не остывают, а наоборот — становятся всё прочнее. И это знает она, его верная спутница и духовная стражница его неиссякаемого таланта.

Я бы назвал это не просто обычным везением, но ниспосланным свыше даром Отца небесного, ибо Он одаряет только тех, кто живёт каждое мгновение Его Святым Именем и живёт — подчёркиваю особо! — не только когда жизнь становится в тягость, но и в самые радостные, счастливые дни.

Хочу обратить внимание читателей ещё на одну особенность поэзии Ивана Переверзина, это касается формы его стихов, поэтических размеров, выбор которых зависит от того, как долго живёт в его душе вспышка горести или радости:

 

Как зло я ни думай,

До слёз не крепись,

Но будет угрюмой,

Горестной жизнь

 

Поэт выдохнет это из глубины смятенной души и не будет перемалывать запечатлённую мысль.

Не в его это характере — сколько я с ним ни встречался, он ни разу не говорил о своих болях-страданиях, о трудностях, с которыми встречается на каждом шагу как руководитель писательского союза, — нет, он всегда спрашивает о том, как живу я, и, если мне очень трудно, приходит на помощь. И так не только со мной: к нему идут с просьбами десятки раз на дню, звонят, — и он, как может, помогает всем.

И когда горести-радости не покидают его часами, днями, месяцами и годами, к нему приходит медленный трёхстопный анапест, точно поэтический трёхстопник своей медлительностью сам идёт по душе поэта, испытывая её на устойчивость:

 

Никак не привыкну говорить себе: «Не спеши,

Ну зачем вновь торопишься, как на пожар!

Остановись, послушай светлую радость тиши

<p class="MsoNormal" style="margin-bo