21.10.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 25-06-2018

 

 

 

«Хождение за правами»

Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жаркая Якутия. И московская столичная круговерть. И Эльбрус, увенчанный огромной снежной короной. И опять — незабываемая матушка всех сибирских рек, укутанная тайгой Лена. И опять — жизнь московская, вконец суетная, но всё равно неотразимая. Едешь, стиснутый потоком машин, лишь в одном, словно чёртом заданном направлении. И счастлив…

Такая же перекличка концов — в служебно-профессиональной сфере. Аккуратный старшеклассник замечательно лепит из пластилина. Мечтает стать скульптором. Вместо этого становится рабочим в поле. Копает картофель, рубит капусту. Рядовым скотником обихаживает стадо. Чистит тропки в непролазных зарослях. Но от дела к делу — растёт. И становится в родной Якутии директором совхоза.

А дальше?

А дальше талант подвигает его к литературе. И к переезду в столицу. Опять растёт: вчерашний совхозный работяга не просто печатается в московских издательствах, он становится руководителем Литфонда России.

Размах деятельности беспрецедентен. Круг забот беспределен. Всплывают общенациональные, общегражданские вопросы. Как руководить? Что такое наш народ? Что такое наша история? Что такое Русь?

Ответ:

«Русь — такая, что на будущее лучше не загадывать».

Впрочем, у Ивана Переверзина можно найти и кое-какие версии разгадки..

«За бугром закон — это закон. А у нас — для денежных мешков, севших нам на шеи, декларация, не более…».

И ещё:

Нас, россиян, словно по какому-то подлому заговору, превращают в иванов, не помнящих своего родства…».

И ещё:

«Отчего мы, вместо того чтобы жить по нашим же президентом утверждённым законам, — всё глубже и глубже скатываемся в правовой нигилизм, если не сказать хуже?»

И ещё:

«О, наша жизнь как смерть, или верть наша — как жизнь, и от этого в душе такая боль, что в глазах мутнеет».

И что же?

«Грустно, до слёз грустно».

Что делать? Кто виноват?

А кто нам такие вопросы навязал? Кто? «Интеллигенция». Как их там… революционные демократы. За их подстрекательские идеи страна и расплатилась. Хотя пыталась им противостоять.

«Совершенно заслуженно Чернышевский и Короленко были отправлены в ссылку, которую отбывали как раз на территории малочисленных народов, чтобы смогли воочию убедиться в лживости своих писательских утверждений. А Герцен вообще был выдворен за границу, где вместо того, чтобы осознать пагубность — прежде всего для родного народа! — своих публично высказываемых утверждений и покаяться, поселился в Лондоне и основал журнал "Колокол" И в каждом номере с упоением "звонил" отходную России. Мерзавец — да и только!»

Ох, тяжело мне это цитировать. Доводы-то ожидаемые, а вот стилистика всё-таки за шкалой. По существу всё же попробую ответить. Не России Герцен пел отходную. А тогдашнему самодержавию. И, как показала дальнейшая история этого самодержавия, — был прав. Так что на роли «мерзавцев» придётся поискать других кандидатов. И они найдутся! Хотя не всегда я буду согласен.

Герцен — чуть не единственный персонаж, в оценке которого я с Переверзиным решительно расхожусь. Насчёт других персонажей такого уровня — как правило согласен. И прежде всего согласен в оценке такого немыслимого героя как Сталин. Тут Переверзин находит точку пересечения взаимоисключающих подходов.

«Если о полководческой гениальности вождя можно поспорить, то об организаторской, руководящей — трудно, а скорей, вообще нет смысла».

Вернее, есть смысл: я бы к полководчеству добавил правосудие. Тут спорить тоже не о чём. Полководческие таланты — у маршалов: тут и Рокоссовский, и Жуков… А там — Берия, Абакумов…

Так что же остаётся на долю Сталина? Который при начале войны дрогнул и замер, а потом — под нажимом соратников-партийцев — вернулся к власти: именем Сталина освящена жизнь народа в страшное военное время. Тут у Переверзина замечательно точная картина. Героический образ жизни (и смерти) военного времени был Сталиным возглавлен, его именем держался и с его именем вошёл в историю страны. Воздадим ему должное и попробуем вернуться к тому, как жить дальше. Военное время — смертельно опасное, и Переверзин точен в его описании и оценке. А наше время? Нынешнее, теперешнее!

Вроде бы всё у нас происходит по закону. Но… всё вывернуто в повальное хитроумие. Следователи, подразжиревшие на полицейской службе, клеят такие бесконечные разборки, что тут лучше не попадаться: на одни справки и подписи уйдут у подследственного дни и дни, да ещё обдерут его так, что никаких зарплат не хватит.

«Гаишники, вместо того чтобы по всей строгости закона спросить с нарушителей правил дорожного движения, наказать их всерьёз рублём на счёт государственной казны, ещё и нагло вступают с ними при каждом удобном случае в преступный сговор, превращая государственную службу в личную кормушку — и плевать они хотели на совесть и начальство».

Сломать эту систему? Не получается. И народ вживается в неё — хитро и лукаво. Не оспаривая законов, но обходя их. В том числе и при помощи прохвостов-следователей. Возникает неизбежный вопрос: нынешние прохвосты и четырнадцатилетние мальчики военного времени, едва дотягиваясь до станков вытачивавшие снаряды, — это что, люди разных народов? Разные русские? Или это всё-таки один народ, но применяющийся к разным, иногда несопоставимым историческим ситуациям?

Народ — один. Чтобы это почувствовать, надо сюжет «Хождения за правами» соединить с проникновенными мемуарными страницами Переверзина: с историей его любви. Любовь — вот что вернёт единство и смысл всему тому, что мы пережили, переживаем и должны будем пережить.

Любовь к невесте и жене? Да. Но шире! По сверхзадаче! Например, любовь к Лермонтову. Или, если говорить о музыке, надо и тут определить подлинного героя нашей современности.

Переверзин такого героя находит.

 

«Мой Глазунов»

Наследие Ильи Глазунова мощно и многопланово настолько, что узнав, не вжиться в него невозможно.

Вжился.

«Такие гении бывают раз в столетие».

Но ждать столетие непрактично, и Переверзин принялся за дело, не откладывая.

И как художник (живописец и график), и как педагог (возглавил академию, вошедшую в историю живописи под его именем), и как общественный деятель (повлиявший на международную ситуацию, — что уж говорить о России) Илья Глазунов оставил неизгладимый след. И неповторимый. С того момента когда 14-летним мальчиком, пережившим войну (потерявшим в ленинградскую блокаду всех родных и близких) он поступил учиться в школу при Институте имени Репина и до того драматичного триумфа, каковым стало чествование юбиляра, который в преклонном возрасте, а конкретно — в 56 лет — добился создании Российской академии живописи, ваяния и зодчества… Великая судьба!

Переверзин детально анализирует глазуновские работы. Вот живопись: «Рынок нашей демократии», «Закат Европы», «Иван Грозный», «Голгофа» и наконец, прославившееся на весь мир «Раскулачивание». А вот работы великого графика: «Голод», «Блокада», «Александр Блок и Незнакомка»»… Иллюстрации к Достоевскому… И здесь всё было открытием!

Нет сомнения: если выпустить эту работу Переверзина отдельным изданием с обилием репродукций, это будет событие отечественного искусствознания. Но в шеститомнике сверхзадача шире и глубже: не просто искусствоведение, а понимание пути России в мировом всечеловечестве.

Поэтому я беру не весь объём, а избранные (мной) высказывания Глазунова, записанные Переверзиным в ходе многолетнего прямого общении — в них настоящий пламень. Строго говоря, это повествование от первого лица — чёткий мемуар. Скрупулёзная точность записанных Переверзиным высказываний Глазунова делает их историческими документами. А сверхзадача… Вот её-то я и попробую прочувствовать.

— Или вы, Иван Иванович, совсем забыли в каком быстро меняющемся в худшую сторону мире живём, так я напомню: катастрофическом! И только там, на небесах, доподлинно известно, что с нами всеми уже завтра может быть! В России надо жить долго, очень долго, чтобы посаженное тобой дерево начало давать хоть какие-то плоды! Так что следите за здоровьем, больше оздоровительной зарядкой занимайтесь и раз иной дураков слушайте!

— Кого, кого?!

— Дураков! Они порой гениальные вещи говорят!..

Что с этим делать? Пушкина вспомнить: поэзия должна быть глуповата? Или мудрость народную: сколько ни учись — дураком помрёшь?

Нет, тут другое: дурак верен себе и не поддаётся хитроумным теориям, которые изобретают умники (и в них же вляпываются сами).

Вот поразительное высказывание Глазунова:

«Я не верил в ложь коммунизма и не верю в ложь демократии. Я верю в третий путь: возрождение самобытной исторической национальной России, что явится спасением для нас, русских, в двадцать первом веке. Да поможет нам Бог!».

Подхватывая это утверждение, Переверзин обрушивается… на Ленина с раздражением, сравнимым разве что с отрицанием Герцена, я это цитировать не хочу по неприятию стилистики. Но хочу понять психологически. Интересно, что Сталин, такой же апостол «лжи коммунизма», как Ленин, не вызывает у Переверзина подобной ярости. Сталин обрисован вполне объективно. А Ленин… Тут для ненависти больше оснований. И надо же, чтобы кто-то был виноват в том, что свалилось на страну.

А свалилось такое, что не пережить. Вот эпизод: родной дядюшка Ильи Глазунова, оказавшись на захваченной оккупантами территории, вынужден ряди спасения присутствовать на допросах, возможно как переводчик. За что после изгнания оккупантов назван советскими особистами прислужником врага и предателем Родины.

Можно себе представить, что пережил, узнав это, Илья Глазунов… Но можно поставить вопрос и по-другому: не пора ли нам с немцами простить друг друга? И если мы к этому готовы, то надо простить и наших, своих, попавших в беду при германской оккупации…

Илья Глазунов переносит эти изломы судьбы с выдержкой (которой Переверзин иногда удивляется — заподозрив своего героя в компромиссе с наличной властью, покидает глазуновский юбилей).

В двух случаях Глазунов приходит в негодование и даёт волю чувствам, обычно прячущимся за выдержкой. И эти эпизоды говорят о его глубинных убеждениях.

Первый эпизод. По поводу оценки Глазуновым картины одного художника:

«За паршивые американские доллары продал родное отечество!»

Что же на полотне, вызвавшем такой гнев? Панически бегущие русские войска, наголову разгромленные под Нарвой, и картинно торжествующий на первом плане шведский король Карл XII, заклятый враг России. Иначе как последним предательством такое полотно Глазунов назвать не может.

И второй эпизод. Художнику предложено для небогатых, в животворящей глубине пребывающих простонародных его поклонников выпустить репродукции полотен в виде открыток, а ещё лучше — буклетов.

Глазунов соглашается:

«Знаете, Иван Иванович, было бы хорошо массовым тиражом. Ведь вы сами не раз были свидетелем, что в наш музей по выходным дням из провинции люди приезжают целыми поездами.

Сказано — сделано. Открытки отпечатаны, собраны в буклеты, готовы к рассылке . Тираж — пятьсот тысяч. Глазунов благодарит:

«В наше скудное время такое количество открыток, можно сказать, предел моих мечтаний».

Но посмотрев открытки, шепчет:

«Иван Иванович, посмотрите внимательно на репродукции в альбоме и сравните с принесёнными вами открытками — вы всё поймёте сами…»

И — срываясь голосом:

«Вы сегодня знаете что сделали? Вы плюнули мне в лицо! Сразу предупреждаю: если ваш друг-издатель эти открытки пустит в продажу, то я буду вынужден подать в суд. Место этому браку — на свалке!»

Таков ответ Глазунова тем, кто думает, будто для народа можно делать кое-как. Вот какой характер.

И ответ на неизбежные «проклятые» вопросы. Что такое нынешняя наша ситуация? Что такое Русь? Что такое русский человек? Вот решающее суждение:

«Русский — тот, кто любит Россию!»

Что нам делать, когда не поймёшь, кто виноват? Любить. Любить и всю огромную державу, и её малую точку, вроде затерявшейся в якутской тайге Капитоновки.

 

«Капитоновка»

Повесть ранних лет. Печаталась до шеститомника. Плохое и хорошее сплетены так, что не вдруг выберешься. Потрясающий эпизод с сестрой повествователя: сочетание зверства и благородства: она изнасилована и беременна, родственники, отказавшись от аборта, извлекают «бастарда» на этот свет, выхаживают, выращивают как родного и лишь годы спустя раскрывают ему, отслужившему в ракетных войсках, обстоятельства его появления на свет божий… Читателя ждёт потрясение.

Так счастлива или несчастна эта якутская эпопея в детстве повествователя? В общем — счастлива. Ведь и в таком жутком эпизоде родственная солидарность одерживает победу над скотским вожделением.

Так что детство Ивана Переверзина, прошедшее на берегу матери русских городов Лены, — светлый зачин его бытия. И фамилия его по матери символична: Ленский. И скитания его предков по восточной Руси вплоть до Камчатки — не ссылка (как можно было бы ожидать в эпоху красного террора), а следствие решений деда, южно-уральского казака, охочего до перемены мест.

Якутия на всю жизнь остаётся в памяти Переверзина как светлое время. При всём леденящем холоде зим и летних приступов изнуряющей жары. Читалось, читается и будет читаться — убойно. Так, как это привычно у Переверзина…

Да не совсем так, как прежде. Дело в той сверхзадаче, которая обновляет в новом собрании сочинений все его тексты, включая прежние. Эта сверхзадача — нынешнее самоощущение россиян на пороге неведомой эпохи, когда ставшее неизбежным мирное сосуществование народов, веками враждовавших или с трудом терпевших вражду (природную вражду!) побуждает (или понуждает) их к мирной взаимосвязи.

И вот сидит юный Переверзин в якутском наслеге и созерцает в своём воображении далёкие горизонты: неоглядное море Грина, ласковое и лазурное, страны далёкого Запада… Как сочеталось прежде то и это? Либо твоя правда, а далёкие края ойкумены — ложь; либо наоборот, твоя система — ложь, а в далёких краях — правда демократии. Или — или, в эпоху классовых битв и мировых войн.

И этот раскол человечества вечен и непреодолим? А если всё-таки искать единый образ, то как объединить то и другое? Якутскую тайгу и мировую культуру? Интуитивно! Полагаясь на чувства. Отдаваясь этим чувствам — даже в критические моменты.

Катится юный капитоновец по километровому скату, разгоняется до предела, знает, что если упадёт, то переломает не только лыжи, но и руки-ноги. И всё-таки катится!

Что при этом чувствует?

«Брови, ресницы, щёки покрыты снежным куржаком, но зато в душе тепло, а порой даже жарко!»

И ещё:

«И плохое, и хорошее — всё оказывается судьбоносным, определяющим, и потому таким незабываемым, до сладкой боли дорогим».

И ещё:

«Сколько душевных сил открывает спуск — как усиливает любовь к земной жизни!»

Любовь… Вот чувство, которое помогает нам ответить на кардинальные вопросы непредсказуемо меняющегося бытия. Что такое наша страна? Как примириться со страшными поворотами истории? Где наше место в человечестве? Как жить дальше? Что такое русский человек?

И ещё:

«И плохое, и хорошее оказывается судьбоносным, определяющим, и потому таким незабываемыми, до сладкой боли дорогим».