19.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 01-09-2017

 

Мысль «заехать бы к Ахматовой, заехать бы» засела в моей голове, когда я оказалась в Санкт-Петербурге. Тянуло необъяснимо, и всё случилось. На ровном месте. Том самом, где стоит дача Ахматовой.

 

Как сказал директор Дома творчества «Комарово», найти писательские дачи просто: первый поворот налево, первый поворот налево и первый поворот налево. И — вот вам домики, обнесённые штакетником.

Как же! Первые два поворота налево, а потом — направо, с Кудринского переулка на улицу Осипенко. И слава Богу, ходят тут люди, а то б не нашла. Вижу, девушка гуляет с коляской. Спрашиваю:

— Не скажете ли, где будка Ахматовой?

— Домик, — вежливо поправляет она меня.

Домик так домик. Я ж «будкой» назвала вслед за Ахматовой. Думала, все знают об этом…

Но — показала.

Лес тут такой серо-зелёный, спокойный, будто выцветший. Такой же выцветший штакетник и выцветшие дачи. Сразу и не заметишь. Подле забора черника растёт, много её, и никто не собирает. Сорвала на ходу три ягодки, и те в горло не лезут: не до них, надо ж дачу найти.

И тут в одном из домиков на крыльце появляется белая фигура. Спускается по ступенькам, похоже, собирается стол накрывать. На улице. Чай пить.

— Не скажете, которая дача Ахматовой? — кричу ей через забор.

— Эта, — указывает рукой себе под ноги белая женщина.

— Можно к вам? — спрашиваю я, надеясь, что она откроет калитку.

— Нет, — неожиданно отвечает женщина. И объясняет, помявшись: — Я же здесь живу…

Да?! Почему эта женщина здесь живёт? Почему она распоряжается «будкой Ахматовой»? Как, по какому недоразумению это могло случиться? Кто посмел войти сюда после поэта?!

 

Ахматова умерла, и год сюда никто не входил. И все закономерно полагали, что здесь её стол, узорчатая чернильница, «гроб, поставленный на попа» — комод, кровать из чердачной двери на кирпичах — за пёстрой занавеской и, конечно, её великий дух. И везде развешают портреты, и из всего этого будет музей…

Куда там!

Публично высеченная съездом в 1946 году вместе с Зощенко, Ахматова для партверхушки великой не считалась, и даже смерть её спустя двадцать лет после съезда ничего не изменила. Для них она — «старейший член» Союза писателей, как сообщалось в ленинградском отделении союза. Даже не «известная» и не «выдающаяся».

Умерла, умерла, умерла, освободив желанное место в литфондовской даче для других писателей. А желающих, знаете ли, много. Пусть не великих и пусть не таких. Очень много. А дач — всего шесть.

И пустили «будку Ахматовой» по рукам…

А народ как ходил к ней при жизни, так и ходит. Разный.

При жизни часто приезжал Бродский. Из Сестрорецка, где жили его родители. Это рядом. Но на электричке надо ехать. А потом ещё идти пешком.

По утрам поток людей с первой электрички в Комарово делился пополам: одна часть шла налево — на море, другая — к Ахматовой, ей поклониться, на неё посмотреть. Что, впрочем, несказанно бесило Гитовича.

 

Вот ещё одно моё потрясение — Александр Гитович. Это он писал о об Ахматовой: «Почему на высокой причёске / не надета корона с утра?..». Это он говорил, что она — великая, и ещё неизвестно, останется ли кто в истории, а она вот уже там. И это он и его жена Сильва, которая работала в Бюро литературной пропаганды, ходили к ней не только читать стихи. Они ещё занимались хозяйством и всячески её оберегали, потому что Ахматова — королева, а можете ли вы вообразить королев, которые, к примеру, моют полы? Или варят борщи. С её-то сердцем…

А Ахматова в минуты, когда хорошо знала себе цену, благосклонно принимала внимание людей. Но когда уставала, Гитович бежал к повороту и никого не пускал со словами «сегодня нельзя», всех разворачивал обратно.

Гитович сам был поэтом, переводчиком, довольно известным в писательских кругах. Но для меня он всегда будет тем самым Гитовичем, который был всегда подле Ахматовой, прикасался к её величию и, может быть, выстраивал его. И теперь — лежат они… ну если не вместе, то по соседству, буквально через два холмика. Всё, как и прежде, когда соседствовали дачами.

Он умер очень рано: в пятьдесят семь, в том же 1966 году, в котором умерла Ахматова. Она в марте, он — в августе. А когда она умерла, ему об этом никто не сказал. Нарочно. Не хотели расстраивать… Но он, конечно, всё равно узнал… И ужасно сверлил свою жену глазами. Не прошло и полгода, и  вот стали говорить: он не выдержал смерти Ахматовой.

Теперь в центре лежит Ахматова. Направо, через два холмика, Гитович. Точнее, Гитовичи, оба, потому что Сильву похоронили рядом с мужем. Ну это уже спустя время… А налево — Натан Альтман. Тот самый, что нарисовал её портрет, где она в фиолетовом платье. И этот портрет ей очень не понравился. Она считала, что не получилась и уж больно худа. И даже не хотела с Альтманом разговаривать. Но потом ничего, отошла и даже согласилась с портретом. И теперь нет никого, кто не связывал бы имя Анны Ахматовой с этим портретом в профиль… Так что она не одна там. Не одна.

 

Знаете, места для Ахматовой в Ленинграде не нашлось: невозможно было её, опальную, представить на одном кладбище с Блоком. И — хорошо!

Говорят, Бродский, которому поручили найти для неё достойное место, никак не мог ничего придумать, а похоронить Ахматову в Комарово посоветовал заместитель главного архитектора Ленинграда со словами «это будет Ахматовское кладбище». Так и вышло.

В 1966-м это было очень маленькое пустынное кладбище. И вдруг она заполнила его собой, своими друзьями, и сюда стали ходить люди. Много людей. И всегда здесь цветы. Я пришла в обычный день, ничем не примечательный. А цветов было много.

 

На могиле Ахматовой, говорят, всё совсем не так, как раньше. Не так, как задумывал её сын, Лев Гумилёв. Не так, как это было воплощено им и скульптором Всеволодом Смирновым. Тот и не собирался ковать канонический чёрный крест, который теперь. На нём, на этом символе православной культуры, умещались и лик Господень, и солнце — символ язычества, и луна — известный символ… И, конечно, разразилась буря, и символы были сбиты. Но следы всё равно остались…

На месте барельефа Ахматовой изначально чернела тюремная решётка, а сама стена напоминала ту, под которой она стояла часами, чтобы хоть что-то передать сыну в «Кресты»…

 

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

 

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его

 

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

 

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

 

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

 

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание чёрных марусь,

 

Забыть, как постылая хлопала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.

 

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слёзы струится подтаявший снег,

 

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

 

Её сын, Лев Гумилев, своими руками сложил эту стену. Она была почерневшей, покрытой мхом, — так и было задумано, но спустя время решено было её очистить, отбелить, решётку закрыть барельефом, а под крестом положить плиту с надписью «Анна Ахматова». И получилось всё чистенько и гладенько. И непонятненько. И ничто теперь не выдаст никакой трагедии…

 

Я собралась было уже уходить, и вдруг обнаружила, что в коробочке на скамейке кто-то припас свечи. Зажгла две. Помолилась.

Откуда ни возьмись выскочила белка. Красивая. С большим пушистым хвостом. И  радостно поскакала прочь по дорожке. Вот только не говорите мне, что Ахматова не подавала мне никакого знака…

Та же дорога, что и на кладбище, ведёт к Щучьему озеру. Оно совсем рядом. Красивое, большое, чистое. Ахматова не раз бывала здесь: её водили и возили туда поклонники, друзья, поэты. Да тот же Бродский. Может, она сидела на этой же лавочке, на которой сижу теперь я. Или на такой же.

А, ну и вот ещё что. Ахматова умерла в Домодедово. А я возвращаюсь туда. Жить.

 

Елена СТЕПАНОВА