17.07.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 01-09-2017

 

Мысль «заехать бы к Ахматовой, заехать бы» засела в моей голове, когда я оказалась в Санкт-Петербурге. Тянуло необъяснимо, и всё случилось. На ровном месте. Том самом, где стоит дача Ахматовой.

 

Как сказал директор Дома творчества «Комарово», найти писательские дачи просто: первый поворот налево, первый поворот налево и первый поворот налево. И — вот вам домики, обнесённые штакетником.

Как же! Первые два поворота налево, а потом — направо, с Кудринского переулка на улицу Осипенко. И слава Богу, ходят тут люди, а то б не нашла. Вижу, девушка гуляет с коляской. Спрашиваю:

— Не скажете ли, где будка Ахматовой?

— Домик, — вежливо поправляет она меня.

Домик так домик. Я ж «будкой» назвала вслед за Ахматовой. Думала, все знают об этом…

Но — показала.

Лес тут такой серо-зелёный, спокойный, будто выцветший. Такой же выцветший штакетник и выцветшие дачи. Сразу и не заметишь. Подле забора черника растёт, много её, и никто не собирает. Сорвала на ходу три ягодки, и те в горло не лезут: не до них, надо ж дачу найти.

И тут в одном из домиков на крыльце появляется белая фигура. Спускается по ступенькам, похоже, собирается стол накрывать. На улице. Чай пить.

— Не скажете, которая дача Ахматовой? — кричу ей через забор.

— Эта, — указывает рукой себе под ноги белая женщина.

— Можно к вам? — спрашиваю я, надеясь, что она откроет калитку.

— Нет, — неожиданно отвечает женщина. И объясняет, помявшись: — Я же здесь живу…

Да?! Почему эта женщина здесь живёт? Почему она распоряжается «будкой Ахматовой»? Как, по какому недоразумению это могло случиться? Кто посмел войти сюда после поэта?!

 

Ахматова умерла, и год сюда никто не входил. И все закономерно полагали, что здесь её стол, узорчатая чернильница, «гроб, поставленный на попа» — комод, кровать из чердачной двери на кирпичах — за пёстрой занавеской и, конечно, её великий дух. И везде развешают портреты, и из всего этого будет музей…

Куда там!

Публично высеченная съездом в 1946 году вместе с Зощенко, Ахматова для партверхушки великой не считалась, и даже смерть её спустя двадцать лет после съезда ничего не изменила. Для них она — «старейший член» Союза писателей, как сообщалось в ленинградском отделении союза. Даже не «известная» и не «выдающаяся».

Умерла, умерла, умерла, освободив желанное место в литфондовской даче для других писателей. А желающих, знаете ли, много. Пусть не великих и пусть не таких. Очень много. А дач — всего шесть.

И пустили «будку Ахматовой» по рукам…

А народ как ходил к ней при жизни, так и ходит. Разный.

При жизни часто приезжал Бродский. Из Сестрорецка, где жили его родители. Это рядом. Но на электричке надо ехать. А потом ещё идти пешком.

По утрам поток людей с первой электрички в Комарово делился пополам: одна часть шла налево — на море, другая — к Ахматовой, ей поклониться, на неё посмотреть. Что, впрочем, несказанно бесило Гитовича.

 

Вот ещё одно моё потрясение — Александр Гитович. Это он писал о об Ахматовой: «Почему на высокой причёске / не надета корона с утра?..». Это он говорил, что она — великая, и ещё неизвестно, останется ли кто в истории, а она вот уже там. И это он и его жена Сильва, которая работала в Бюро литературной пропаганды, ходили к ней не только читать стихи. Они ещё занимались хозяйством и всячески её оберегали, потому что Ахматова — королева, а можете ли вы вообразить королев, которые, к примеру, моют полы? Или варят борщи. С её-то сердцем…

А Ахматова в минуты, когда хорошо знала себе цену, благосклонно принимала внимание людей. Но когда уставала, Гитович бежал к повороту и никого не пускал со словами «сегодня нельзя», всех разворачивал обратно.

Гитович сам был поэтом, переводчиком, довольно известным в писательских кругах. Но для меня он всегда будет тем самым Гитовичем, который был всегда подле Ахматовой, прикасался к её величию и, может быть, выстраивал его. И теперь — лежат они… ну если не вместе, то по соседству, буквально через два холмика. Всё, как и прежде, когда соседствовали дачами.

Он умер очень рано: в пятьдесят семь, в том же 1966 году, в котором умерла Ахматова. Она в марте, он — в августе. А когда она умерла, ему об этом никто не сказал. Нарочно. Не хотели расстраивать… Но он, конечно, всё равно узнал… И ужасно сверлил свою жену глазами. Не прошло и полгода, и  вот стали говорить: он не выдержал смерти Ахматовой.

Теперь в центре лежит Ахматова. Направо, через два холмика, Гитович. Точнее, Гитовичи, оба, потому что Сильву похоронили рядом с мужем. Ну это уже спустя время… А налево — Натан Альтман. Тот самый, что нарисовал её портрет, где она в фиолетовом платье. И этот портрет ей очень не понравился. Она считала, что не получилась и уж больно худа. И даже не хотела с Альтманом разговаривать. Но потом ничего, отошла и даже согласилась с портретом. И теперь нет никого, кто не связывал бы имя Анны Ахматовой с этим портретом в профиль… Так что она не одна там. Не одна.

 

Знаете, места для Ахматовой в Ленинграде не нашлось: невозможно было её, опальную, представить на одном кладбище с Блоком. И — хорошо!

Говорят, Бродский, которому поручили найти для неё достойное место, никак не мог ничего придумать, а похоронить Ахматову в Комарово посоветовал заместитель главного архитектора Ленинграда со словами «это будет Ахматовское кладбище». Так и вышло.

В 1966-м это было очень маленькое пустынное кладбище. И вдруг она заполнила его собой, своими друзьями, и сюда стали ходить люди. Много людей. И всегда здесь цветы. Я пришла в обычный день, ничем не примечательный. А цветов было много.

 

На могиле Ахматовой, говорят, всё совсем не так, как раньше. Не так, как задумывал её сын, Лев Гумилёв. Не так, как это было воплощено им и скульптором Всеволодом Смирновым. Тот и не собирался ковать канонический чёрный крест, который теперь. На нём, на этом символе православной культуры, умещались и лик Господень, и солнце — символ язычества, и луна — известный символ… И, конечно, разразилась буря, и символы были сбиты. Но следы всё равно остались…

На месте барельефа Ахматовой изначально чернела тюремная решётка, а сама стена напоминала ту, под которой она стояла часами, чтобы хоть что-то передать сыну в «Кресты»…

 

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

 

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его

 

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

 

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

 

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

 

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание чёрных марусь,

 

Забыть, как постылая хлопала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.

 

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слёзы струится подтаявший снег,

 

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

 

Её сын, Лев Гумилев, своими руками сложил эту стену. Она была почерневшей, покрытой мхом, — так и было задумано, но спустя время решено было её очистить, отбелить, решётку закрыть барельефом, а под крестом положить плиту с надписью «Анна Ахматова». И получилось всё чистенько и гладенько. И непонятненько. И ничто теперь не выдаст никакой трагедии…

 

Я собралась было уже уходить, и вдруг обнаружила, что в коробочке на скамейке кто-то припас свечи. Зажгла две. Помолилась.

Откуда ни возьмись выскочила белка. Красивая. С большим пушистым хвостом. И  радостно поскакала прочь по дорожке. Вот только не говорите мне, что Ахматова не подавала мне никакого знака…

Та же дорога, что и на кладбище, ведёт к Щучьему озеру. Оно совсем рядом. Красивое, большое, чистое. Ахматова не раз бывала здесь: её водили и возили туда поклонники, друзья, поэты. Да тот же Бродский. Может, она сидела на этой же лавочке, на которой сижу теперь я. Или на такой же.

А, ну и вот ещё что. Ахматова умерла в Домодедово. А я возвращаюсь туда. Жить.

 

Елена СТЕПАНОВА