17.07.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

опубликовано: 14-08-2017

 

 

 

 

 

Народный поэт Якутии

Как однажды сказал кто-то из известных, Семён Данилов, столетие которого ныне отмечается в Якутии, — особый случай. Абсолютный самородок, появившийся на свет в богом забытой глухой деревушке, практически всё раннее творчество его — до учёбы в Литинституте — оказалось спето и поётся по сей день. Якут, стихотворение которого «Мой русский язык» сделало его знаменитым на всю страну:

 

Я ко всем наукам ключ имею,

Я со всей Вселенною знаком —

Это потому, что я владею

Русским всеохватным языком.

 

Его и вправду знали, кажется, все. Во всяком случае, все из известных. На русский язык его переводили лучшие переводчики: Вероника Тушнова, Николай Тряпкин, Роберт Рождественский, Ярослав Смеляков… Большая дружба связывала его с Сергеем Михалковым. Лучшие поэты необъятной могучей страны — Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Юрий Кузнецов, Давид Кугультинов, Вадим Дементьев и другие — ехали в суровую далёкую Якутию: в гости, на литературные форумы и за впечатлениями. И увозили оттуда не только охапку ярких эмоций, но и новые произведения — свои и якутских авторов. И открывали новые имена: Наталью Харлампьеву, Николая Лугинова, Владимира Фёдорова… Вместе с ними, своими русскими друзьями, Семён Данилов не только рос сам — в своём краю он поднял творческий процесс на такую высоту, до которой многим и сейчас не дотянуться.

27 сентября республика отмечает день государственности, а в нынешнем году к этому дню приурочат открытие памятника Семёну Данилову — человеку, который формировал крепкое литературное поле региона. Уже сейчас литераторы разных стран — Германии, Англии, Сербии, Азербайджана, а также из Татарстана, Москвы, Санкт-Петербурга — с нетерпением ждут новых встреч с Якутией на посвящённом Семёну Данилову четвёртом по счёту фестивале «Благодать большого снега». В название форума, между прочим, легла строчка из стихотворения поэта:

 

Я от снега не бегу —

Я родился на снегу.

На меня струилась с неба

Благодать большого снега.

 

Данилов первым из якутов получил признание на всероссийском уровне, став лауреатом Государственной премии РСФСР имени Максима Горького. Он был председателем правления Союза писателей Якутии с 1961 по 1978 год. В этих скупых строчках биографии — целая жизнь человека и поэта, а мы представим его в нескольких эпизодах.

 

Когда скинули с престола белого царя

Семён Петрович очень гордился тем, что он ровесник революции. Рассказывал об этом, смакуя разговоры своих неграмотных родителей о рождении первенца.

— Так, так… — пытался припомнить отец, — родился он через десять лет после того, как была страшная засуха. Значит, за год до большой воды. Весна тогда затянулась, и наша беломордая корова пала…

— А что записано в метрике?

— Какая метрика!.. Когда ему было три года, его крестил заезжий поп. Откуда поп взялся, куда исчез — неизвестно…

Сопоставив «годы засухи» с годами «небывалого снега», родители сошлись на том, что Семёнчик родился в «тот памятный год, когда белого царя скинули с золотого престола».

И Семён Петрович писал: «С гордостью думаю я о том, что родился вместе с Октябрём, что я ровесник Октября».

А ведь и правда: есть в этом что-то грандиозное…

 

И даже боялись бандиты…

Этим обстоятельством Семён Петрович гордился ещё и потому, что вышел он из бедноты: отец его был «безлошадный крестьянин» и был обречён на тяжкий труд.Прослышав об открытии алданского золота, отец загорелся податься на прииски. «В этом краю, — вспоминал писатель, оказавшийся на приисках с отцом совсем ребёнком, — обиталось предостаточно отребья: воров, картёжников, а то и просто разбойников в чистом виде — вроде страшного Васьки Нюйского или Кузьмина из Олёкмы. Они держали всю округу в вечном страхе, убивали и грабили в открытую, и казалось, не было на них ни суда, ни закона».

Доставалось и шестилетнему мальцу. Как-то раз в пьяной драке картёжники прижали его к железной печурке, малиновой от жара. В другой раз столкнули в трёхметровый выработанный шурф. Дело было в самые лютые рождественские морозы, и замёрз бы пацанёнок, если бы после пятичасовых поисков на шурф не наткнулся отец…

Но судьба хранила мальчугана. На всю жизнь Семён запомнил бригадира — «настоящего человека новой советской власти, который представительствовал от её имени своим умом, принципиальностью, непримиримостью к бесчестности. У вора, пытавшегося украсть самородок, он надолго отбивал охоту обманывать людей, у норовистого — обижать слабых. Неудивительно, что таких, как бригадир, на Алдане боялись и сторонились даже самые отпетые».

На приисках мальчик познакомился со старым китайцем, явившим образец трудолюбия. Днём тот трудился на карьере, а по ночам «при свете жирника, примостившись на корточках, он подолгу просиживал над иероглифами, колдовал всеми пальцами, ведя учёт по китайскому двустороннему счёту. А уже ложась на свой тюфяк, нараспев, как молитву, перечитывал письма, изредка приходившие из дому». Когда отец Семёна решил покинуть прииск, китаец, еле сдерживая слёзы, поцеловал мальчика и отдал на память самое ценное, что у него было — большие серебряные часы на цепочке…

 

Чтоб высохшее дерево смогло расцвесть

В своих записях Семён Петрович попытался ответить на вопрос, почему он решил стать писателем. И вот вам один из мотивов.

«Когда якут садится на коня, — вспоминал старую поговорку Семён Петрович, — он становится певцом.

Прадеды страстно верили в магию, в могущество произнесённого слова, потому у нас так много легенд о сказителях — тех, что силой своего слова могли "из сыпучего песка верёвку свить", заставляли "высохшее дерево расцвесть", песней мёртвого воскрешали и спускали гордых небожителей на грешную землю. Сегодня какая-нибудь старая якутка вдруг произнесёт заклятья: благопожелание (алгыс) — и оно запахнет свежим вкусным маслом, а проронит проклятье (кырыыс) — и запахнет оно страшной кровью…

Вот какая была вера в слово».

 

И дерево расцвело

Однако когда Семён Петрович увлекся якутским фольклором, его публично высекли как поборника старины, национально ограниченного человека, не видящего дальше своего носа.

Несмотря на это, спустя время Семён Петрович осуществил давно витавшую в воздухе идею перевода якутского эпоса олонхо «Нюргун Боотур Стремительный».

Уже в наше время, в новом веке, эпос был переведён с русского на английский и французский языки и получил признание ЮНЕСКО как духовный нематериальный шедевр человечества. А во времена Семёна Данилова задача была непростой.

Вначале за перевод взялись Евгений Евтушенко, Михаил Луконин и Михаил Львов. Но через год они от него отказались, сославшись на сложность текста и невозможность сделать адекватный перевод. За работу согласился взяться известный переводчик эпосов Владимир Державин, но при условии, что ему дадут «хорошего научного консультанта». Державин тогда высоко оценил якутский эпос, даже счёл его родственным шумерскому эпосу о Гильгамеше.

Олонхо «Нюргун Боотур Стремительный» был издан отдельной книгой в 1975 году. Написать предисловие Семён Петрович попросил Сергея Михалкова, и тот живо откликнулся.

Семён Данилов провидчески считал перевод олонхо на русский язык огромным достижением, которое будет иметь значение в будущем. Так и случилось. Немного застенчиво он добавлял, что горд своей причастностью к этому делу. И оказался прав.

 

На первой полосе «Литературки»

Но вернёмся в 1953 год. Стихотворение «Мой русский язык» было ответом тем, кто обвинял поэта в буржуазном национализме.

Дело, как мы теперь понимаем, было нешуточным, но слава богу, на дворе стояла хрущёвская оттепель. Данилов не винился, не оправдывался. Он просто написал, как любит свой красивый и певучий якутский язык и какое счастье творить на нём, зная, что рядом есть верная поддержка — могучий русский язык, открывающий доступ к мировым культурным сокровищницам.

И вместе с подстрочником отправил свой стих в «Литературную газету», главным редактором которой был Константин Симонов. Стихотворение в переводе Михаила Львова пошло в номер на первой полосе.

«Наш Союз — союз свободных наций / С алым стягом братства на древке, / Меж собой привыкший изъясняться / На великом русском языке…».

Стихотворение часто перепечатывалось, его в своём труде о языке цитировал академик В.В. Виноградов, оно вошло в учебники. А Данилов при содействии Симонова был приглашён на учёбу на Высшие литературные курсы в Москву.

«Не знаю, как для кого, — вспоминал поэт, — а для меня эти курсы стали золотой порой творчества. Вот когда я много писал! И насколько серьёзней стали мои взгляды на жизнь и на писательскую задачу — особенно после памятных встреч с Михаилом Шолоховым, Константином Симоновым, Ярославом Смеляковым, Михаилом Исаковским, Александром Прокофьевым, Тихоном Хренниковым, Альберто Моравиа. У меня появилось много новых друзей: Михаил Алексеев, Расул Гамзатов, Мустай Карим, Гафур Гулям, Сарыг-оол, Дмитрий Ковалёв, Давид Кугультинов…».

 

Человек на железном коне

Много переводил Семёна Данилова ленинградский поэт Илья Фоняков. Вот что он о нём рассказывал:

«В очередной приезд в Якутск Семён Петрович пригласил меня к себе на дачу — в неоднократно воспетый им домик на Сергеляхе. Заехал за мной на машине. Я, признаться, удивился, увидев Семёна Петровича за рулём. Он казался мне абсолютным гуманитарием, далёким от всякой техники. Между тем машину он вёл отлично. "Удивляешься? — засмеялся поэт. — А ведь я был одним из первых автолюбителей Якутска. А когда-то и первым велосипедистом. Человек на железном коне — так называли меня!" Он был во многих отношениях первым: и в жизни, и в поэзии».

Но, безусловно, его настоящим и единственным железным конём, а вернее сказать, золотым коньком, стала поэзия, благодаря которой он навсегда вписал своё имя в летопись якутской литературы.

И навсегда в ней остался — первым якутским поэтом, отважно шагнувшим в большое пространство могучей страны.

 

 

                                                                                                   Елена СТЕПАНОВА

 

 

                                                               

                                                               ***

 

Семён ДАНИЛОВ

 

Я родился в крае синеоком

 

       Мой русский язык

 

Щедрое народное наследство —

Я люблю красивый наш язык.

На якутском говорю я с детства,

Словно к матери, к нему привык.

 

Но порой, друзья мои, бывает,

В час, когда сижу с пером в руке,

Новых слов для песни не хватает

Мне в моём не бедном языке.

 

Жизнь идёт, словарь опережая

(Сколько новых дел, событий, чувств!),

Мысль свою на русском выражая,

Я у русских многому учусь.

 

Навсегда вошли без перевода

Русские советские слова

В речь и душу каждого народа

На правах духовного родства.

 

Я ко всем наукам ключ имею,

Я со всей Вселенною знаком,

Это потому, что я владею

Русским всеохватным языком ...

 

Я умею говорить по-русски,

Потому беседовать могу

С братом-негром,

                         с докером французским,

С другом на кубинском берегу.

 

Наш Союз — союз свободных наций

С алым стягом братства на древке,

Меж собой привыкших изъясняться

На великом русском языке…

                                        Перевёл М. Львов

 

 

            Скалы Синэ

 

Синэ-речка,

Милые края...

Отцу сказала бабушка когда-то,

Что у детей таких, каким был я,

Здоровья нет, зато ума — палата.

 

За одинокой юртою леса

Росли, гудели и меняли краски.

А я, мальчишка, верил в чудеса,

В богатырей из бабушкиной сказки.

 

Ничто не нарушало их покой,

Там не пройдёт ни конный и ни пеший.

И я смотрел на скалы за рекой,

Где жил Чычый —

                                  нечистый, или леший.

 

Там, на краю таинственной земли,

Где радугой восход вставал над Синэ,

За скалами мне слышались вдали

Победный клич и клёкот соколиный.

 

Там ночь была особенно темна,

И часто в тайнике тёмно-зелёном

Глухая прерывалась тишина

Тревожным гулом

                                  и печальным стоном.

 

Страну чудес забыть я не могу.

Там красная смородина алела,

Как будто бы зимою на снегу

Она средь вечной зелени созрела.

 

Ещё тогда, на грани детских лет,

Я узнавал (и в жизни не забуду!),

Какой была романтика на цвет.

Я помню и ищу её повсюду.

 

Куда мой путь меня бы ни занёс,

Я слышу клич и клёкот соколиный,

Я твёрдо верю в сказочный утёс,

Где радугой восход вставал над Синэ.

                                   Перевёл А. Николаев

                     

       Белые журавли

 

Снилось мне:

На дальней стороне,

Посреди восьми холмов зелёных,

Лиственниц, навесом осенённых

Я лежу.

И вижу я во сне:

Буйное июньское цветенье

Охватило запад и восток,

И про зиму белую в смятенье

Говорит мне полевой цветок.

 

Талым серебром блестят озёра,

Радуга — над зеленью полей,

И не молкнут, полные задора,

Чудо-песни белых журавлей.

 

Белые — так звонко, так чудесно

О моей Якутии поют.

Журавлям, наверно, неизвестно,

Что их жадно слушает якут.

 

Там, в краю снегов,

                                  отвагой славясь,

Ладные растут богатыри,

Только там — отечество красавиц,

Если ты не веришь — посмотри!

 

Снится мне:

Лечу навстречу счастью,

Белому внимая журавлю,

И поёт он, упоённый страстью,

Обо всём, что с детства я люблю.

Просыпаюсь —

Я лежу в палате.

В сердце боль по-прежнему остра,

И, как птица белая, в халате

Надо мной склоняется сестра.

От её улыбки и больница

Делается сразу веселей...

Знаю: завтра снова мне приснится

Чудо-песня белых журавлей.

                                     Перевёл С. Липкин

 

 

 

               Утро

 

И мрак сгустился и потух.

И сквозь речные испаренья

Заря взлетела, как петух

В невероятном оперенье.

И мальчик, стоя над рекой,

Глядит восторженно и немо,

Как вдохновенно-широко

Раскрылось над землёю небо.

Он воду трогает руками.

Какие чистые следы!

Вода расходится кругами,

Как будто солнце из воды...

Кто не купался в той реке?

Вода, наверное, живая!

И мальчик с прутиком в руке

Весь наклонился, ожидая.

...Тропа с разбегу круто-круто

Нырнёт в речную быстрину.

Раздвинув ивовые прутья,

Сорвусь и ртом к воде прильну.

Вода, сквозная словно воздух,

Теплей парного молока.

Я с головою брошусь в воду

И поплыву на облаках.

                                 Перевёл В. Шаргунов

 

 

 Белый конь Манчары

 

 И под сенью весеннего ситца,

И под пологом летней жары

Всё мне снится, всё снится,

                                                    всё снится

Белый конь Манчары.

Снежным вихрем вокруг    он летает

И, крылатый, уносится вверх,

В небесах, в бесконечности тает,

Исчезает, как сказочный стерх.

О, мы знаем, что конь этот значит

Из веков, из далёкой поры

Он всё скачет, и скачет, и скачет

Белый конь Манчары...

Восхищая, зовя,         беспокоя,

На виду  у народа всего,

Словно зримая слава героя,—

Благородная слава его.

Не вздохнёт обо мне, как о милом,

Раскрасавица в песне своей,

И присутствовать мне не по силам

В размышлениях мудрых мужей...

Лишь одно утешение — строки...

Хоть бы им не исчезнуть с земли.

Это — тропы мои  и дороги,

Это — добрые кони мои.

Вы летите сквозь время, скачите

В сны поэтов и в сны детворы,

В души девушек        тоже стучите,

Словно яростный конь Манчары. 

Прилетайте к друзьям на рассвете

И летите вдоль Лены-реки,

Мои строки —

                     любимые дети,

Мои добрые кони —

                               стихи.

                               

 

 

              Снег

 

Я от снега не бегу —

Я родился на снегу.

На меня струилась с неба

Благодать большого снега.

Первый шаг мой — был по снегу,

Стал на снег я первый раз,

И по снегу, как по следу,

Шёл я в школу в первый класс.

Снег — он холоден лишь с виду,

А дотронешься — он жжёт!

Жжёт, когда из дома выйду,

 Жеребёнком тонко ржёт...

Долго, долго снег не тает.

Чтобы путь мой отмечать,

Он шаги мои считает —

Каждый след мой, как печать.

Снег — поёт! Зима зеркальна.

Это — белая вода!

И снежинки музыкально

Нижутся на провода.

Я не снежный человек,

Просто нежный человек,

Я не стыну, не немею —

Я от снега пламенею!

Я от снега не бегу,

Я родился на снегу.

                                         Перевёл М. Львов

 

Моя родословная

 

Я родился в крае синеоком.

В этом смысле люди словно реки:

Я сужу о каждом человеке

По его началу,

По истокам.

 

Синеокий край над речкой Синэ,

Где вода с морозами в разладе,

Где зимой не замерзают пади,

Где снега, как белый пух гусиный.

Воздух напоен настоем свежим.

Солнышко встаёт над нашим краем,

День и ночь плывёт над птичьим раем

В криках уток,

В запахе медвежьем.

 

Там тайга раздольная.

Однако

Загуляет вьюга-завируха,

Сразу испытает силу духа —

Что в нём больше,

Стали или шлака?

 

Летом и зимой земля опрятна.

Даже белоснежные сугробы

Там особой,

Самой чистой пробы,

Скрыть нельзя и маленькие пятна.

 

Там пятно, пусть даже небольшое,

Издали увидишь, как на блюде.

Потому-то, может, даже люди

Там с особо чистою душою.

 

Добрые хозяюшки на Синэ,

Путника усталого встречая,

Сливок наливают в чашку чая,

А усталость —

Нет её в помине.

 

В год, когда Октябрь гремел в Сибири,

Там родился я в семье якута,

Чтобы стать охотником,

Как будто

Ничего иного нету в мире.

 

Я бы рассказал ещё немного,

Как, ворвавшись буйным половодьем,

Он рванул судьбы моей поводья

И открыл мне новую дорогу.

А о том, насколько интересней

Зазвучали песни по-над Синэ,

От её волны набравшись силы,

Лучше пусть расскажут сами песни.

                                   Перевёл А. Николаев