18.06.2018
От первого лица
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Не могу молчать! *** Диана КАН, член Союза писателей России, г. Оренбург Я нынешнему и прошлому руководству ничем не о...
Подробнее
На Олимпе теперь не только боги «Его родной край — знаменитый покрытый мрачной завесой природных тайн, край стерх...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

В Доме Ростовых 19 апреля в 16.00 состоится презентация сборника известных абхазских поэтов «Сухумская крепость», изданного по целевой программе Международного сообщества писательских союзов.

 

 

 

 

 

 

События
Со встречи с поклонниками поэзии в актовом зале Консульства РФ в Варне начались в Болгарии презентации книги стихов Владимира Фёдо...
Подробнее
На XV съезде Союза писателей Казахстана состоялись выборы нового председателя. Им стал Улугбек Есдаулет. Возглавлявший писат...
Подробнее
В этот солнечный апрельский день в Якутске сошлось вместе сразу несколько праздников – Вербное воскресенье, Проводы зимы,...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Последний поклон Валентину УСТИНОВУ
опубликовано: 24-12-2015

Валерий ИВАНОВ

 

Хранитель света поэзии

 

Оборвалась жизнь большого русского поэта, беззаветного хранителя света поэзии Валентина Устинова. Несомненно, его творчество и общественная деятельность заслуживают высокого уважения и станут ярким примером для новых поколений молодых литераторов. Лирические воспоминания о нём, а также исследования его творчества — всё это впереди. Сегодня я хочу сконцентрировать внимание на главном деле жизни поэта.

Звезда Валентина Устинова зажглась на поэтическом небосклоне России в конце семидесятых годов прошлого века. С того времени и почти до последних дней жизни поэт, мастер эпического жанра, обладающий мощной созидательной энергетикой обогащал литературную жизни страны новыми творческими идеями и поэтическими откровениями, занимал руководящие должности в Союзе писателей СССР и позднее в СП России. В 1998 году по его инициативе был реализован проект «Академия поэзии». Учредителями созданной её стали Московская городская организация СП России, Литературный фонд России, издательство «Московский писатель». По единодушному решению президиума АП, первым президентом Академии поэзии назначили Валентина Устинова. Проект поддержали такие известные общественные деятели от литературы, как Владимир Цыбин, Расул Гамзатов, Анатолий Жигулин, Глеб Горбовский, Анатолий Преловский, Станислав Куняев, Иван Переверзин, Владимир Бояринов, Александр Стручков — все они удостоены высшего звания — академик поэзии.

Валентин Устинов в своих высказываниях об АП всегда подчёркивал, что основная задача наших великих предшественников осуществлялась лишь в рамках обучения молодых стихосложению, отделке поэтических текстов, воспитанию благородства чувств и устремлений, а также постижению наук. Но всё равно они свершили великое дело. До Валерия Брюсова и Николая Гумилёва в теории русской литературы, в сравнении, например, с французской, этическое всегда было важнее эстетического. Проще говоря, форме стиха русские поэты не предавали решающего значения. Мы, приняв посылы предшественников, должны ставить перед собой более сложные задачи, устремляться к более высоким целям, главная из которых — объединение многочисленных литературных направлений вокруг ежегодного альманаха «Академия поэзии». Валентин Алексеевич был в этом глубинно прав. Что ни говори, а самой мощной и действенной энергией, объединяющей людей всех национальностей, была, есть и навсегда останется поэзия.

Под руководством Валентина Устинова вышли в свет более десяти ежегодников «Академия поэзии», объединившие под своей обложкой поэтов России, ближнего и дальнего зарубежья. В результате многолетнего плодотворного АП с Международной ассоциацией писателей в нашем альманахе традиционно публикуют свои стихи русскоязычные авторы, живущие в сорока странах мира. Самые значительные номера альманаха посвящены юбилейным датам классиков отечественной поэзии, среди которых Михаил Ломоносов, Гавриил Державин, Евгений Баратынский, Михаил Лермонтов, Иван Тургенев, Николай Некрасов, Александр Блок, Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Павел Васильев.

По сей день наш девиз: «Содействие! Соучастие! Созидание! Служение Отечеству!».

Хочу заострить внимание своих собратьев по перу на одном немаловажном в нашей литературной жизни моменте. После прощания с Валентином Устиновым мне постоянно звонят со всей России и даже из-за рубежа любившие и ценившие его поэты и просто хорошо знавшие его люди. Все они с горечью сетуют, что уходят последние духовные светочи нашей культуры и впереди — неминуемый мрак. Мол, настало особое время полного необратимого распада духовных и культурных ценностей. Я резко против таких выводов и прогнозов. Во всех своих публичных выступлениях я всегда утверждал и повторяю сейчас, что Россия обладает чудесной способностью восстанавливаться даже из пепла, о чём красноречиво свидетельствует наша история. Постоянное появление настоящих, а не деланных людей-звёзд в нашем Отечестве — дело обыденное, причём во всех сферах жизни, в том числе и в культуре. Призываю своих товарищей, опечаленных тем, «что совершается дома» уверенно и спокойно продолжать путь в будущее, где, как всегда бывало, нам откроются новые чудесные явления русской жизни.

Валентин Устинов был уверен в вечном торжестве гармонии над хаосом и талантливо утверждал это поэтическим словом:

 

В этот день я проспал посредине Вселенной

миг рожденья, миг смерти

и вечность меж них.

Словно жил меж травы — бесконечной и тленной.

И трава нашептала написанный стих.

 

Имя Валентина Устинова навечно скреплено с Академией поэзии. Свет его благородной души будет всегда сопутствовать нам в поэтических дерзаниях.

 

 

 

 *  *  *

Николай ПЕРЕЯСЛОВ

Марина ПЕРЕЯСЛОВА

 

Энергетический шквал любви

Размышления над книгой стихов Валентина Устинова «Метельный храм»

 

Поэтический мир Валентина Устинова иногда сопоставляют с тем, который творил в своих стихах и поэмах ушедший от нас Юрий Кузнецов, находя в творчестве двух этих крупных поэтов современности такие общие черты, как стремление к собственному мифотворчеству и попытки создания некоей индивидуальной теологической системы, населённой богами, божествами и духами различных стихий, собранными из религиозных культов множества времён и народов и сведенной в одну, так сказать, надконфессиональную христианско-языческую иерархию.

И в этом действительно имеется определённая доля правды, ибо методология использования персонажей и мотивов мировой мифологии, народного фольклора и образов классической литературы в качестве сырья для сотворения своей собственной поэтики и вправду присуща и тому, и другому автору, хотя мифологическое пространство Валентина Устинова носит гораздо более выраженный славянский характер и, в отличие от отстранённо-холодных и надмирно-дидактических интонаций Юрия Кузнецова, буквально до краёв наполнено взрывными энергиями любви, ревности и других овладевающих человеком страстей. Такими приходили к читателю сборники «Ярило», «Окликание звёзд» и практически все предыдущие книги Устинова, и, слава Богу, эти завораживающие энергии не иссякли в поэте и доныне, что стало видно по изданному Московской городской организацией Союза писателей России сборнику стихов «Метельный храм».

Читателя не может не заворожить образ метельного храма, вырастающего перед лицом путника, застигнутого, подобно герою «Капитанской дочки», снежной пургой в русском поле — видение этакого снежного собора, воздвигнутого «белою бездной зимней метели». В этом живом храме путник (а вместе с ним и читатель) стоит перед воображаемым аналоем, мысленно зажигает свечу, творит молитву и мыслит о лежащей перед ним жизни не как о распятье и каре, но просто как о дороге через поле, на которой его ждут «лишь очищенье и подвиг души». А потому — надо поклониться «метельному богу» и, раздвинув стены метельного храма, двигаться дальше. «Надо бы плакать, а хочется жить», — признаётся поэт, оглядываясь на прожитую часть судьбы, и дальнейшими стихотворениями книги показывает нам, чем же наполнена эта осиливаемая им жизненная дорога.

Одним из стержневых стихотворений книги Валентина Устинова или, как сегодня принято говорить, программных, выступает стихотворение «Земли живая мреть», которое своим заголовком может заставить иного зубоскала съязвить что-то гаденькое в адрес непривычно забытого ныне слова «мреть», но если читатель доберётся до конца стихотворения (а магическая сила устиновской поэзии такова, что, войдя в захватывающе-интригующую атмосферу любого из его произведений, читатель, как правило, уже не в состоянии стряхнуть с себя околдовавшего его дурмана и прочитывает разворачивающийся в стихе сюжет до последних строчек), то нет сомнений, что он согласится, что это и есть самое точное слово для обозначения авторского повествования о вечном возрождении природы и бытия, которые каждую весну стряхивают с себя зимнее оцепенение и одурь и снова живут, как ни в чём не бывало, как бы сигнализируя нам сквозь наше маловерие, что вот так же с каждым разочарованием умирает, а с каждым новым огоньком надежды оживает и человечья душа. Всё печальное и грустное в нашей жизни — это такая же мреть, как смёрзшийся в зимние морозы перегной, который с наступлением весеннего тепла отогреет в себе семена, личинки и споры и ворвётся в окружающий мир новой жизнью…

Поэты если и не постоянные «небожители», то, по крайней мере, обитают духом в гораздо более высоких слоях атмосферы, чем большинство людей. Вот и Валентин Устинов давно уже поднялся в своих поэтических странствиях на вершину мироздания и смотрит на мир с этой почти трансцендентальной высоты, поэтому часто встречаешь у него такие категории, как «провидческая боль», «смертная даль», «пути любви и печали» или «поле времён». (Надо сказать, что времена довольно многими писателями воспринимаются не как нечто безвозвратно исчезающее в прошлом, а как некая свалка использованных чувств и возможностей, наподобие кладбища разбитых автомобилей или, как в рассказе Габриэля Гарсиа Маркеса, «океана забытых времён»).

Но ни охваченные поэтическим взором дали, ни прожитые им в сердце исторические эпохи не в состоянии остудить в душе поэта вечной жажды любви, которая то и дело прорывает ткань его произведений, придавая им такое неожиданно молодое звучание, как в стихотворении «Ночь на Ивана Купала»:

 

И ты — озорная, родная опять,

прикрыв наготу росою,

сквозь колдовство и пригляд опят,

меж крыльев папоротников и голубят

выходишь к реке босою...

 

Песнь любви — едва ли не доминирующая в творчестве Валентина Устинова; стоит затронуть эту тему, и в стихи его моментально врывается настоящий энергетический шквал, ураган любовных стихий. Можно было бы попенять поэту за чрезмерную откровенность в стихотворении «Око», которое следует читать только всё целиком и нельзя разрывать на цитаты, но, наверное, надо не иронизировать, а позавидовать этой юношеской способности быть чувственным, которая сохраняется в авторе, будучи неподвластна ходу времени. В любви вообще много метафизического, и в этом Валентин Устинов близок по мировоззрению к уже упоминавшемуся нами выше Маркесу, а некоторые эпизоды из романа «Сто лет одиночества» перекликаются с сюжетом, точнее даже не с сюжетом, а с энергетикой стихотворения Устинова «Око», где экстаз совокупления лошадей передаётся наблюдающим за ними людям. Да что там людям! Любовь подобна собой стихии, захватывающей в свой водоворот всё живое вокруг.

Нечто подобное мы видим и в сценах романа «Сто лет одиночества», когда описывается любовное буйство, связывавшее Аурелиано Второго с Петрой Котес и заставлявшее всё живое вокруг них плодиться и размножаться. Животными, оказавшимися в зоне действия ауры их чувств, овладевала нестерпимая любовная жажда; петухи, быки и кролики превращались в этаких мачо, в результате чего двор Аурелиано Второго полнился стремительно размножавшейся живностью, не оставляя хозяевам ничего другого, как устраивать нескончаемые праздники, угощая мясом не только друзей, но и всех желающих…

Наверное, во всём этом (речь идёт как о стихах Валентина Устинова, так и о романе Габриэля Гарсии Маркеса) можно увидеть некоторый перегиб в сторону безудержной эротомании или попытку опоэтирования голого натурализма, но, скорее всего, мы имеем дело с неким естественно-природным и оттого удивительно гармоничным восприятием любви как процесса духовно-плотского слияния двух существ, идеально совпадающих друг с другом и порождающих в результате некие ультразвуковые вибрации или, может быть, цепную реакцию, сродни расщеплению ядерного ядра, но только несущую в себе не смертоносную, а — живородную силу.

Плотская страсть, природное начало в человеке — это такая же стихия сотворённого для нас Богом мира, как дождь, ветер или снегопад, и если человек живёт в согласии и гармонии с природой и Богом, тогда всё это не грех, а естественная полнота жизни, без которой невозможно настоящее счастье. Сегодня поэтизации этой стороны бытия не чураются даже наши русские батюшки, о чём, к примеру, свидетельствуют стихи из книги священника о. Леонида Сафронова «Затаилась Русь Святая», которые, точно кадку с выгулявшей бражкой, аж распирает живыми соками здорового человеческого бытия, наполненного всеми доступными радостями. Ну, кто это выдумал, что русские священники, будучи все исключительно суровыми и хмурыми от нескончаемых постов, способны лишь с непримиримой строгостью требовать от своих прихожан постоянного плотского воздержания да укрощения всех человеческих порывов?.. Глупости. Наши православные батюшки — такие же живые и страстные люди, как и все остальные, а если судить о них по количеству детей в их семьях, так и ещё и поживее, чем многие из мирян.

Отец Леонид и сам этого не скрывает, без всякого ханжеского смущения вынося на обозрение читателя такие вот строки:

 

Золотая облепиха

бабьим летом расцвела.

Так под старость лет попиха

вдруг с небес попа свела.

 

Ходит спелым урожаем

с головы до самых пят,

шепчет: «Батя, нарожаем

кучу новеньких попят...

 

Любви нужно не бояться, а учиться. Это только не облагороженная духовностью физиология опускает человека до уровня скота, а подлинная любовь поднимает его до уровня поэта, уча его целомудренному любованию красотой юной женщины, как это происходит в стихотворении Устинова «По околице летнего рая», представляющем собой гимн жизни, молодости и любви, пропетый без единой доли фальши:

 

Силы небесные! Ваши победы —

цветень надежды сквозь боли и беды.

Помню: она приносила обеды —

на лесосеку — творог и блины.

И, в поднебесье глазами витая,

в синем восторге смеялась: «Летаю!

Ласковым голубем в небе летаю.

Как наяву. А похоже на сны...»

 

...Ну же! Вздымай из воды поколенной

в небо купальницу — око Вселенной.

В ливень волос погружай постепенно,

чтобы смеялось, как солнышко в дождь.

Весело! горько! стоять, наблюдая,

как по околице летнего рая

ты — до последней секунды родная —

рядом со мною, но мимо идёшь.

 

Наибольшая ценность стихов Валентина Устинова заключается в том, что они в своём большинстве написаны не по заказу (хотя в понятии так называемого «социального заказа» нет абсолютно ничего плохого, ведь он характеризует собой не что иное, как потребность общества в разговоре на какую-то определённую тему), а всегда рождены внутренней необходимостью автора высказаться, открыть читателю то, что открылось только что ему самому — так, как это получилось в стихотворении «Холм Кремля»:

 

Под нами нынче осень и зима,

Москва — от зова душ, от слов любви густая.

Вот холм Кремля. И с этого холма

видна вся Русь — по-прежнему Святая.

 

Книгой стихов «Метельный храм» Валентин Устинов подтвердил своё не растраченное со временем высокое звание подлинного большого поэта России.

 

  *   *  *

 

 

Валентин УСТИНОВ

 

Метельный храм

 

Храм – воздвигаемый белою бездной

зимней метели, скрипучей, железной –

что ты вращаешься вихрем в ночи?

Что ты бредёшь по равнинной трясине?

Или молитву несёшь по России?

Или, отчаявшись, хрипло кричишь?

 

Вот окружил меня белой стеною.

Был бы я рад подойти к аналою –

свечку затеплить, молитву сложить.

Пусто. Лишь слёзы на веках густели

то ли от вздохов прощальной метели,

то ли от счастья, что надобно жить.

 

Русское поле, давно мог понять я:

жизнь – испытание, но – не распятье.

Вот и сегодня: и темень, и снег.

Но почему, когда вьюга восстала

храмом из поля – душа заблистала?

Божий огрех? Или божий успех?

 

Сколько я помню – иду через поле:

в боли телесной, в провидческой боли.

Надо бы плакать, а хочется жить.

Нету для смертного в радости срама.

Нету для вечного в напасти драмы.

Лишь очищенье и подвиг души.

 

Что ж, поклонюсь я метельному богу.

Стены раздвину – и двинусь в дорогу.

Темень, конечно, – ни изб, ни огня.

Вихри вокруг – словно свечи витые.

Но разогну с облегчением выю.

Господи Боже, порадуй меня.

 

 

ЯСТРЕБИНОЕ ЗАХАРОВО

 

Дикий крик ястребиный.

Я резко очнулся.

Над глазами сиял между вётел прогал.

Дальний лес за речною излучиной гнулся

и к дворянской усадьбе аллеей сбегал.

 

Загудело пространство —

и вдруг распрямилось.

Старый дом за рекою колонны подъял.

Засияла округа — как божия милость.

И сирени затеяли розовый бал.

 

Золотой колоколец далёкого смеха.

Двери хлопнули, будто затеяв пальбу.

И курчавый малец по перилам поехал,

чтоб, скатившись, упасть в молодую траву.

 

Где вы, ястребы неба?

Я знаю: над полем

от сурепки медовым и всласть золотым

вам не надо искать сокровенную долю,

просто надо быть жизнью — сиреневой в дым.

 

Я не помню твой голос,

стремительный Пушкин.

Помню утро твоё и сиреневый бал.

Помню: «Саша!»— призыв с недалёкой опушки

твоей бабушки — Машеньки Ганнибал.

 

Ах, какие в Захарово ветры и дали!

Пушкин к липе припал, на скамейку присел.

Все мы славе и доблести время отдали.

Ястреб в солнечном ветре бессмертно висел.

 

Всё потом, всё грядёт:

и любовь, и свершенья,

и сраженья, и гибели яростный стон…

А пока — только ястреба в небе круженье.

Только наш удивительный сон.

 

В этот день я проспал посредине вселенной

миг рожденья, миг смерти

и вечность меж них.

Словно жил меж травы — бесконечной и тленной.

И трава нашептала написанный стих.

 

 

 

МОИ РОДНЫЕ БОЛОТА

 

Веет в полудень ветер — смятенно и горько.

Я вошёл, как в острог, в синезубчатый лес.

И родимый до боли силуэт Вольной Горки

за полями, стогами, кустами исчез.

 

Заструились ручьи — поперёк и вдогонку.

Трясогузка тропу колотила хвостом.

Над озёрцами вихри вершили возгонку —

из горячего пара творили фантом.

 

Жизнь моя, это ты остроглазою птицей

(вся стремительна, зла, то черна, то бела)

промелькнула крылатою тенью по лицам

и в родные болота меня завела.

 

Трясогузка с тропы с жёстким клёкотом взмыла —

словно коршун: холодный безжалостный взгляд.

Здесь я вырос и вызрел — меж хлябями ила —

может, миг, может вечность назад.

 

Никогда не забыть вересковое поле,

стоны топей, блуждающий призрак огня…

Никогда не забыть мне дурман гоноболи.

Никогда-никогда не забуду я боли

тех любовей, что строили в жизни меня.

 

Словно радость и стыд —

в безобразных болотах за Мстою

по закатной дорожке кикимора мимо плыла.

Я не стою любви предзакатной, не стою.

Но она ведь была.

 

Всем заблудшим скажу я: любите, терпите.

Ваша жизнь — как полуночный сказ про любовь.

И любой — как стоящий на росстани витязь.

Посреди мирозданья, в змеином болоте — любой.

 

Ночь совой закружилась с бесшумным облётом.

Но село замерцало вдали, как маяк.

Шёл я, шёл — как по жизни — по топким болотам.

И надежды звезда выводила меня.

 

 

ПОЛЁТ ЯБЛОКА

 

Овальный дождь упал внезапно так —

как будто яблоко ударило о землю.

 

Отец сверкнул глазами в небо: «Внемлю!»

Набросил парусину на верстак

и побежал под яблоню, где был

шалаш из трав и будулья заборов.

И мать к нему прильнула:

«Не забыл

указ о запрещении абортов?»

 

(А был такой указ в тридцать седьмом).

 

Отец вздохнул: «Указами достали…»

И рассмеялся:

«О, великий Сталин!

Сумел он дочкой осчастливить дом».

«Ты думаешь, что всё же будет дочка? —

вздохнула мама.-

Путь любви един.

Опять я набухать начну как почка.

А вдруг у нас родится Валентин?»

 

Мне снится по ночам:

сквозь листья звёзд

и ветви галактических спиралей

летит земля из непомерных далей

и путь её непостижим и прост.

 

Мне кажется — я помню первый день.

И шквал — создавший яблоко в полёте.

И как отец сверкающую тень

поймал в ладонь почти что на излёте.

Ел яблоко — вонзая в кожуру

весёлые искрящиеся зубы.

Смеялась мать:

«Ты ешь — как пьёшь жару,

в которой грозы, яблони и зубры.

Ты счастлив?»

 

Он? Он оглянулся: жизнь!

Он сеет жизнь и взращивает всходы.

Меня не зная, он в меня вложил

вот это счастье,

что кипит, дрожит,

цветёт и вянет, вновь цветёт, бежит,

хохочет, стонет, множится, кружит

густым многообразием природы.

 

Отец и мать…

Я набухал уже

той самой пресловутой дивной почкой.

Мой первый день катал с дождями бочки

и гром держал на радугах вожжей.

 

Я видел, как поморщился отец,

как яблочный огрызок кинул в лужу:

«Не яблоко покуда, а сырец.

Жаль, что сорвалось — загубило душу».

Мать в удивленьи приоткрыла веки.

Он пояснил:

«А семя — что душа.

Душа же зреет в каждом человеке

до спелости, сквозь годы, не спеша».

«Как хорошо сказал, — вз