22.09.2020
От первого лица
Наши новые книги В рамках издательской программы МСПС увидел свет двухтомник известного русского поэта Валентина Сорокина Пер...
Подробнее
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
Встреча в Калуге с героями «Созвездия» Главный ректор «ОЛГ» Владимир Фёдоров принял участие в XII Межд...
Подробнее
Свет Пушкина сияет над Россией В селе Большое Болдино прошёл 53-ий Всероссийский Пушкинский праздник поэзии В Пушкинские д...
Подробнее
Праздник поэзии в Донбассе В Горловской центральной библиотеке Донбасса прошёл праздник «Весна, как состояние души&raqu...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Виктор САЗЫКИН. Подарок Рабиндраната Тагора. Рассказ
опубликовано: 24-12-2015

 

 

Подарок Рабиндраната Тагора

 

 

                                           

История эта скорее похожа на литературный анекдот, но произошла якобы доподлинно, во всяком случае, из всех действующих персонажей её — двое достоверно известные, хотя имя профессора Тимофеева знакомо всё же сравнительно ограниченному кругу лиц, зато поэтессу Инну Гофф помнят многие. 

 

* * *

Итак.

Морозной зимой сорок шестого года в московский дворик на Тверском бульваре, где и поныне располагается Литературный институт, вошёл бравый лейтенант с гвардейским знаком на груди — будущий довольно известный советский поэт (назовём его условно Фёдор, не намекая ни на кого, кто бы мог скрываться под этим именем). Чувствовалось, у молодого человека замечательное настроение, когда абсолютно всё в окружающем мире вызывает нечто среднее между восторгом и умилением: и этот морозный воздух; и снежный хруст под ловкими офицерскими сапогами; и режущее глаза блистательное солнце; и, конечно же, оглянувшиеся не без интереса на него, молодого, подтянутого, барышни-студентки, которым он так лихо козырнул; и даже этот, в общем-то, не столь примечательный приземистый дворик за резной чугунной решёткой, где на воротном столбе — революционный барельеф Герцена, как печать незыблемой славы, а в глубине — знаменитый дом писателя с лепниной по фронтону (потом здесь поставят и скульптуру самого Александра Ивановича с гранками «Колокола» в руках), — всё, всё вызывало в душе молодого поэта ликование! Тем более что ему предстояла радостная встреча с друзьями, обитавшими в столь славном заведении.

Молодцевато оправивши шинель и портупею, лейтенант упругим, хрустким шагом направился к входным дверям института. Но не успел войти, как сходу его облапил и крепко стиснул в объятиях другой поэт (скажем, по имени Николай), тоже будущий лауреат всяческих премий. Но всё это — премии, слава, награды — всё это будет потом, годы и десятилетия спустя. А сейчас морозной зимой сорок шестого они и без того счастливы, потому что молоды, талантливы, безумно влюблены в поэзию, несказанно верят в своё предназначение и, наконец, потому что они победители — оба недавние фронтовики. Да, сверхсрочник Фёдор ещё при погонах, а Николаю, как и многим, вообще не во что переодеться, так и ходят во фронтовой одёжке (а как хочется порой принарядиться!); и постоянно мучает голод, чёрт бы его побрал в такое замечательное время; и Москва ещё не залечила боевые раны, тут и там остатние следы бомбёжек, но всё уже прибирается, всё восстанавливается — всё наладится! Братушки обнялись, немного прослезились. Николай, оказывается, увидел Фёдора из окна верхнего этажа и, к удивлению всей аудитории, вдруг ринулся вон стремглав…

 Ба, да к ним пожаловал сам Фёдор (такой-то), недавно прогремевший фронтовыми стихами на всю страну! Братуха! И только звякнул институтский звонок на перерыв, как поэта-лейтенанта обступили и другие студенты, с которыми он уже отчасти был знаком.

Между тем Николай и Фёдор успели расспросить друг друга, что и как, какими, так сказать, судьбами… Выяснилось, что лейтенант в Москве по случаю командировки от воинской части. Конечно, решил непременно повидать друзей, а заодно разузнать насчёт поступления в литинститут на заочное отделение.

Студентов-фронтовиков в институте страшно уважали, всех до единого знали в лицо, да и ходили они не только от бедности, но и некой гордости во фронтовых обносках, что нисколько не принижало их заслуженного авторитета. Потому, когда на виду у всего института обнимались, целовались, смахивали рукавами невольные слёзы эти крепкие парни в потёртых шинелях и гимнастёрках (а ведь позади кровавые поля, ранения и эвакогоспитали), у наблюдавших эту сцену не нюхавших пороху студентов от зависти ныло в груди: герои, таланты, братья!

Когда немного успокоились, синеглазый, размашистый Николай сейчас же заявил:

— Братцы, встречу надо отметить, — и выскреб из кармана жалкие остатки от стипендии.

Идею, разумеется, все тут же поддержали. Правда, у них ещё целая лекция... Тем не менее, тотчас полезли в нищие карманы.

— Не суетитесь, ребята, — остановил Фёдор, — выпить найдётся, у меня с собой спирт. Только вот закусить нет. Я, братцы, тоже поиздержался… А по правде, — сконфуженно засмеялся он, — у меня деньги вынули из кармана.

— Эх ты, растяпа! Тоже нам гвардеец.

— Не лайся, главное, спирт цел, верно?

— Целая фляжка неразведённого, — подтвердил Фёдор.

— Живём, братухи! Айда к Капитонычу!

И четвёрка молодых фронтовиков двинулась за угол дома, где находилась институтская кочегарка, о которой свидетельствовали закопченная дверь и у входа два припорошенных снегом бугорка, уголь и шлак.

Истопник Капитоныч — сухой, небритый, старомодно усатый и насмешливый старик воспринял идею фронтовиков вспрыснуть встречу в его заведении вполне здраво. Студенты и так к нему частенько захаживали, кто погреться, кто душу стихами излить, а тут такой повод, сам Бог велел.

— Капитоныч, у тебя чего-нибудь закусить найдётся? — с порога спросил деловито Николай и пояснил в чём дело.

— Закусить-то? — старик поскрёб за ухом, вспомнил, что в тумбочке у него лежит полдюжины картофелин, которые, конечно, испечь недолго... — А какова будет масса пития? — уточнил диспозицию истопник и, услышав, что целая фляжка чистого спирта, прикинул в уме, что на голодные желудки (знал, что студенты недоедают)… без хорошей закуски, конечно, многовато на четверых (себя в счёт как бы не принимал)… Ну, что это за закуска по картошке на брата?.. М-да... А вообще-то... — Капитоныч вдруг нацелено прищурил глаз на лежанку в углу. — Вот что, ребятки. У вас уроки-то кончились? — спросил, обращаясь к Николаю.

Тот ответил, дескать, ну их к лешему, эти уроки, такая встреча, понимаешь ли, Капитоныч...

— Э, нет! — нравоучительно возразил истопник. — Сначала уроки, а потом уж гульба. Валяйте, идите, а закуску я вам гарантирую. Накормлю — будь здоров! Через часок приходите — всё будет в ажуре, — и старик деловито и как бы нетерпеливо потёр сухие, крепкие, с угольным блеском прокопчённые ладони.

— Точно, Капитоныч? — недоверчиво переспросил Николай, трогая голодно урчащий живот.

— Сказал — баста! — подтвердил Капитоныч.

И молодая ватага, торопясь не опоздать на лекцию, вывалилась на мороз из кочегарки. Фёдор охотно пошёл вместе со всеми.

 

* * *

По причине отсутствия преподавателя расписание, оказывается, сменилось, и вместо «Зарубежной литературы» читал профессор Тимофеев «Теорию литературы». Леонид Иванович хотя и был не формально общителен со студентами, но по-своему строг, опозданий и прочих непорядков не любил. Однако узнав, в чём дело, то есть, что в гостях офицер-фронтовик, поэт и журналист, неудовольствия своего на этот раз не высказал.

Лекция была, безусловно, интересной. Тимофеева любили. Сегодня Леонид Иванович был в ударе и, то и дело поправляя спадавшую на лоб прядь волос, особенно вдохновенно говорил о высоком назначении поэзии, искусства, литературы; в занимательной форме рассказал о своих встречах с Горьким, Роменом Ролланом и даже с индусом-бенгальцем Рабиндранатом Тагором — великим другом Советского Союза. Когда последний, ещё до войны, побывал в России и затем писал хвалебный очерк о грандиозных социалистических переменах, Леонид  Иванович не раз общался с товарищем Тагором.

— Вот послушайте, что он писал, друзья мои, цитирую по памяти: «Другие страны, в которых я был (а Тагор объездил множество стран), не так волновали моё воображение. Простой народ сбросил бремя неравенства, смог выпрямить спину и поднять голову. Они теперь стоят в мире людей с высоко поднятой головой. Ум их независим, руки свободны». А вот ещё из его знаменитых «Писем»… Кстати, великий индус подарил мне, тогда ещё молодому учёному...

 А что подарил, профессор не успел дорассказать, так как прозвенел звонок, и голодным студентам — профессор это понимал — было не до подарка великого писателя: естество требовало своё. М-да... телега, подвозящая хлеба человечеству, тоже не последняя вещь, мудро подумал Леонид Иванович. Правда, друзья-фронтовики ещё на целых десять минут задержались возле него, но разговор перешёл на современную поэзию, и Фёдора, к смущению его, попросили прочитать недавно опубликованные стихи, которые произвели на Тимофеева очень сильное впечатление, а когда он услышал, что фронтовик собирается поступать в институт, суровым голосом проговорил:

— Обязательно, обязательно надо учиться! — и пообещал авторитетно поспособствовать, чтобы молодого, талантливого поэта-фронтовика зачислили без проволочек.

Дорогой в кочегарку Николай хлопал Фёдора по плечу, говоря:

— Ну, брат, считай, что ты уже зачислен. А это уж тем более надо отметить.

А той порой из кочегарки!.. А из кочегарки той порой — лишь отворили    дверь — обдало запахом такой вкуснятины, что у голодных парней аж скулы повело.

— Ну, Капитоныч, ну, старый хрыч, где же ты всё это раздобыл?! — удивлялись студенты, когда истопник важно подал на противне жареное мясо, к нестерпимому аромату которого не менее соблазнительно присовокуплялся сладко-горьковатый дух печёной картошки.

— Да ко мне тут, ребятки, недавно родственник из деревни приезжал. Охотник заядлый. А у них там зайцы прямо по огородам бегают, все яблони пообгрызли. Ну вот, он троечку и привёз нам со старухой. А я тут недалече живу, мигом сходил, думаю: хлопцам — самая закуска! Милости прошу. Как говорится, чем богаты, тем и рады.

Старик вынул из тумбочки пару кружек, гранёные стаканы, и пиршество началось.

Под зайчатину и разговоры фляжка чистейшего спирта пошла, как вприсядку.

— Ешьте, ешьте, — угощал Капитоныч.

Сам он выпил лишь для блезиру — ни-ни, служба! — а закусывать и вовсе не стал (он же только из дома, пообедавши), занюхал пропитанным каменной пылью рукавом — и шабаш.

Захмелелые друзья вспоминали фронтовые дела, наперебой читали стихи, спорили: кто вот это стихотворение написал, а кто вот это:

 

   Ветер, поле, я да Русь

В мире небывалом.

         Не сдаёшься? Не сдаюсь

Никаким шакалам.

 

— Глазков, Глазков! — кричали хором, угадавши автора («блаженного» Глазкова в то время совершенно не печатали, но стихи его гуляли по Москве).

— Ребята, а помните потрясающие строчки? — горячился Николай и, прочистив горло, молодым зычным голосом читал:

 

                                                       … А потом

   Мы пили водку ледяную,

И выковыривал ножом

             Из-под ногтей я кровь чужую.

                                                                                                                                                          

— Гудзенко! Гудзенко! — кричали.

При упоминании Семёна Гудзенко — одного из самых знаменитых молодых поэтов-фронтовиков тотчас вспомнили, что сегодня в общежитии как раз вечер поэзии, на котором, конечно же, будет и Семён — заправила в таких мероприятиях.

— Ребята, айда в общежитие! Фёдор, айда с нами.

— Капитоныч, — прощаясь с истопником, тискал его в объятиях крепыш Николай, — мы тебя прославим в стихах! Зайчатина была что надо! Правда, жестковата, — добавил.

— Заяц, наверное, старый попался, — довольный, расправлял усы Капитоныч.

На улице уже стемнело, и над московскими крышами кралась кошка-луна.

При выходе из кочегарки столкнулись со студентом-старшекурсником Александром, тоже весьма известным московским поэтом, которого, однако, многие недолюбливали за гонор и какое-то легкомысленное фантазёрство. Тем не менее поинтересовались, будет ли он тоже сегодня на литературно-поэтическом вечере.

— Непременно, — небрежно ответил тот.

Действительно, он, как и Гудзенко, был завсегдатаем литературных чтений и диспутов, имел успех, особенно у почитательниц его таланта. Как же не прийти? Тем более что в последнее время он увлёкся подающей надежды поэтесской Инночкой Гофф, которая, конечно, будет на вечере. Народу там вообще набивалось всегда до отказа. 

 

* * *

В субботу профессор Тимофеев опять читал лекцию в литинституте. В аудитории было зверски холодно, батареи грели чуть-чуть: истопник Капитоныч по указанию ректора экономил уголь из расчёта, чтобы как-нибудь дотянуть до весны. Студенты сидели, не снимая шинелей и пальто. В первом ряду, у батареи, засунув ручки в меховую сине-дымчатую     муфточку, — Инна Гофф, похожая на пригревшуюся кошечку.

А профессор Тимофеев был не в духе. Во-первых, издательство, где вот-вот должна была выйти его книга, вежливо сообщило, что по объективным причинам план срывается. Чёрт те что творится! А во-вторых, вчера у благоверной средь бела дня прямо из-под рук спёрли... Да что же это такое?! Когда, наконец, в стране наведут порядок? Чёрт те что!.. К тому же опять куда-то запропастился Хинди... Он и до этого нередко… И потом эти чёртовы морозы! Когда они кончатся? Профессору было холоднее, чем студентам, потому что не мог же он себе позволить читать лекцию в пальто. Леонид Иванович сурово бодрился и, чтобы согреться, ходил взад и вперёд живее обычного.

Вдруг профессор приостановился и как-то так внимательно прицелился в сторону Инночки Гофф. Затем проворно направился к ней. Подойдя, очень заинтересованно спросил:

— Простите, пожалуйста, а что это у вас такое? — указал на муфточку, несколько потёртую на вид.

— Это? Муфта, — ответила тихо юная поэтесса, недоумённо пожав плечиком.

— Я вижу, что муфта. Но скажите, откуда она у вас?

— Муфта? — Инночка почему-то покраснела.

— Да, муфта, — начал раздражаться профессор. — Откуда она у вас?

Инночка покраснела ещё больше.

— Ну-у... подарили мне.

— А позвольте спросить, кто именно подарил?

— А разве это важно, Леонид Иванович? — ещё тише ответила девушка.

— Нет уж, вы извольте отвечать, товарищ студентка. Если я спрашиваю, значит, имею на то решительные основания. Так кто же вам подарил?

«Товарищ студентка» помялась и, наконец, смущенно ответила, что подарил муфточку старшекурсник такой-то, и назвала фамилию поэта-москвича.

— Кто, кто? — удивился профессор. Уж кого-кого, а этого хлюста Тимофеев хорошо знал, поскольку не раз заступался за него перед ректоратом: талантливый сукин сын, из приличной семьи, а выкинет порой какой-нибудь фокус, впору и вправду в три шеи из института. — А позвольте полюбопытствовать, где он эту муфточку взял?

— Сказал, что купил, — совсем оробело ответила студентка.

— Так-так-так... — что-то соображал профессор. — Знаете, вы мне эту муфточку, пожалуйста, отдайте сейчас, а вашего друга-дарителя сей же миг, повторяю, сей же миг, найдите и приведите ко мне на кафедру. — Леонид Иванович взглянул на часы — через три минуты должен быть звонок — и, не дожидаясь, объявил, что лекция закончена, сам торопливо вышел.

Все тотчас бросились расспрашивать Инну Гофф, в чём дело, что случилось.

Да откуда она знает! Сашка вчера приходил в общежитие и... и подарил. Вон какая холодрыга!

Гофф пошла искать по аудиториям скандального поэта.

Когда нашла и сообщила тому, что профессор Тимофеев вызывает его по поводу той самой муфточки, которую он подарил ей и которую профессор изъял в качестве какой-то улики, у поэта отвисла челюсть.

— Саша, скажи, — стала пытать его Инна, — где ты взял эту муфточку? Ты украл её?

— Ты с ума сошла!

— Молчи. Слушай меня, — собралась в упругий комочек студентка. — Мне кажется, Тимофеев не хочет обнародовать этот факт. Поэтому иди и признайся во всём, и, может, всё уладится. Пойдём, говорю, — и Гофф, вцепившись маленькой ручкой в драповое пальто поэта, поволокла его за собой к Тимофееву.

Но когда вошли в кабинет, поэт вдруг первым напал на профессора:

— С чего вы это взяли, Леонид Иваныч, что я украл у вас муфточку?

— У меня? — вроде как опешил профессор.

— У вас — у кого же? То есть, наверное, у вашей супруги?

— Э-э… погодите… Так вы ещё и украли?

— Леонид Иванович, уверяю вас, не крал я её.

— И всё-таки? — настаивал профессор.

— Ну, хорошо, — сдался поэт и, смущаясь, рассказал всё, как было.

 

* * *

А было так… Впрочем, по порядку.

Когда студенты ушли от Тимофеева (надо сказать, ушли в полном недоумении), профессор какое-то время сидел озадаченный. «Ах, Капитоныч, Капитоныч! Вот никогда бы не подумал... Ах, до чего людей война довела. Разве советский человек при нормальных обстоятельствах докатился бы до этого? Нет, экономику надо восстанавливать самым решительным образом! Иначе не за горами нравственное разложение общества, крушение идеалов, неверие. Но потерять веру в человечество — страшный грех! О, тысячу раз прав певец Золотой Бенгалии».

Благородные мысли не помешали, однако, вспомнить профессору, что сегодня получка и день отоваривания. Тимофеев оделся, взял портфель, прошёлся коридорами института, спустился по лестнице к вахтеру, сдал ключи и пошёл в спецмагазин, где отоваривали по карточкам. Ему, как профессору, полагались кое-какие деликатесы: краковская колбаса, зернистая икра, шпроты, кое-что из сладостей и даже коньяк. Всё сложив в портфель, он так же неторопливо и степенно возвратился к институту, чтобы двориком пройти на Большую Бронную.

Проходя мимо институтской кочегарки, приостановился, о чём-то подумал и решительно направился туда.

Истопника Капитоныча профессор знал много лет: он и до войны топил, и всю войну, и теперь топит, он и плотник, и столяр, и сторож — безотказный работник. И чтоб до такого докатиться!..

— Здравствуй, Капитоныч.

— Здорово, Леонид Иваныч!

— Чего-то сегодня в аудиториях холодновато? — издалека начал профессор.

— Приказ — экономить уголь. А приказ — не кол, его не обтешешь.

— А я вот по какому делу к тебе, Капитоныч, — профессор оглянулся кругом, где бы почище...

Истопник пододвинул ему табуретку, предварительно смахнув с неё копоть рукавицами.

Профессор не сел. Поставил на табуретку портфель, расстегнул и вынул муфточку.

— Вам знакома эта вещица, Василь Капитоныч? — строго, как следователь на допросе, спросил Тимофеев.

Истопник отёр о стёганые штаны чёрно-сальные от угля руки, взял осторожно муфточку, повертел так и сяк.

— Чё-т не разумею, Леонид Иваныч. Потерял, что ли, кто?

— Повторяю: эта вещь вам знакома?

— А то как же? Сам шил, сам свежевал. А в чём дело-то?

— Да знаете ли вы?! — не вытерпел профессор и взволнованно заходил по кочегарке. — Знаете ли вы, чей это был подарок? Самого Ра-бин-драната Таго-о-о-ра! — возвысил голос профессор.

— Это кто ж такой? — не то чтобы испугался, но сразу насторожился истопник.

— Великий индийский поэт и философ! Вы послушайте, какие стихи!

 

 Та женщина, что мне была мила,

   Жила когда-то в этой деревеньке.

Тропа к озёрной пристани вела,

                К гнилым мосткам на шаткие ступеньки.

 

Капитоныч стоял к профессору бочком, внимательно, но как бы недоверчиво вслушиваясь. Вообще-то он привык к поэтическим экзерсисам…

 

                                                                                      Названье этой дальней деревушки,

   Быть может, знали жители одни.

          Холодный ветер приносил с опушки

        Землистый запах в пасмурные дни.

 

Стихи заинтересовали старика — он вспомнил родную деревеньку, которую пришлось покинуть в 30-е годы: голод, безнадёга, голытьба бесчинствует, семенное зерно из амбара дочиста выгребли…

Профессор читал, прохаживаясь три шага туда, три шага обратно…

 

Она меня водила к храму Шивы,

  Тонувшему в густой лесной тени.

       Благодаря знакомству с ней, я живо

                                                                                Запомнил деревенские плетни.

 

 «Деревенские плетни» как-то особенно тронули память Капитоныча. Он присел на табуретку, свернул цигарку, закурил, продолжая слушать.



          Крестьяне ждут на берегу парома,

И обсуждают сельские дела.
           Мне переправа не была б знакома,
         Когда б она здесь рядом не жила.

 

 

— Вы понимаете, какие чувства, какая светлая грусть! — закончил профессор.

— Хорошие стишки, — взятый за душу согласился истопник. Но, стряхнув с себя «светлую грусть», добавил: — Но у наших студентов, Леонид Иваныч, не хуже, а то и поскладнее будет. И про баб, и про      войну… — кочегар осёкся, встретившись с усталыми, немного досадливыми глазами профессора. Оба молча смотрели друг на друга.

— Ты зачем животное задрал, Капитоныч? — напрямую спросил     Тимофеев. — Мне же его из рук в руки сам Рабиндранат Тагор подарил, великий гуманист и мыслитель. Помню, он говорил, что это — символ мудрости, изящества, красоты. А ты взял и задрал, как живодер, — добавил с укором. — Ну, понимаю, время тяжелое, разруха, каждый старается что-нибудь достать, подкалымить, что называется. Но нельзя же так!

— Помилуй, Леонид Иваныч, — сконфузился истопник, — я же не знал, как говорится, что это ваша скотина.

— Капитоныч, — с обидой сказал профессор, — это не скотина, как вы изволите выражаться, а великий подарок от великого человека.

— Так я ж не для себя старался, — продолжал оправдываться старик.

— А для кого же? Для этого хлыща, чтоб он охмурил очередную     поэтесску? — И профессор назвал фамилию Александра.

— Ну, этот тут ни при чём, — возразил заступнически Капитоныч. — Ему одна только шкурка досталась. А мясо всё ребята съели.

— Как, ещё и съели?!

— Съели, Леонид Иваныч, за милую душу умяли, — смеясь, махнул рукой истопник. — Правда, мясо, говорят, жестковатое, но так у них зубы ж молодые, только треск за ушами стоял, хе-хе-хе, — осторожно засмеялся Капитоныч. И подытожил: — Хорошие ребята, я таких люблю. И стишки у них хорошие.

— Это... какие такие ребята? — с явным изумлением выговорил профессор.

Истопник ещё более насторожился.

— Да эти, — стал опять оправдываться, — фронтовики. Встретились, понятное дело, обрадовались — что ты! такую войну пережить! Ну, зашли ко мне: «Капитоныч, у тебя чё-нибудь закусить найдётся?» А я гляжу, у них целая фляжка спирту. Думаю, голодные, спьянятся, натворят ещё чё не надо. Чем бы, думаю, накормить их?.. Тут гляжу: лежит этот на лежанке, растянулся и в ус не дует... Ишь ты, повадился! Придёт, развалится и лежит день деньской, то ли старый, то ли лодырь несусветный. Я иной раз сам хочу на лежанку прилечь, и так, и эдак — никак не столкнёшь паразита, пока рукавицами не огреешь. Ну вот, а ребята, гляжу, голодные. Я этак прикинул на глазок: фунтов шесть-семь чистого мяса. Ну, думаю, возьму грех на душу, скажу, что зайчатина… Уплели за милую душу! Сам я, правда, не попробовал, побрезговал: одно дело — знать, а другое — не знамши. Разница? — сдержанно засмеялся истопник.

Жалкая улыбка выдавилась и на лице профессора.

— Разница, — подтвердил он. И тоже засмеялся. Потом засмеялся громче, ещё громче и, наконец, расхохотался, повторяя одно и то же: — Разница, ну и разница! — Отсмеявшись, расстегнул портфель, положил туда муфточку, а оттуда вытащил бутылку коньяка и шпроты. Улыбаясь, опять повторил: — Разница, ай да разница! Ну, давай, Капитоныч, помянем старика Хинди. Мне ведь его Рабиндранат Тагор совсем котёнком подарил. Умный был кот, философского склада ума. — И, усмехнувшись, процитировал из «индийского Льва Толстого»: — «Упьюсь, и пусть всё идёт прахом! Ибо я знаю, что вершина всей мудрости, чтобы упиться», — на что Капитоныч, обтерев рукавицей гранёные стаканы, резонно возразил, что лично он не сторонник того, чтобы упиваться, а вот выпить, конечно, не грех.

И выпили. Сразу как-то захмелевший профессор возгорелся     назидательно — дабы впредь буде помнить — просветить Капитоныча, что в Древнем Египте, например, кошка была наисвященнейшим животным, вроде нашего голубя, символизирующего Святой Дух.

— Ишь ты! — заметил Капитоныч. — А наши кошки голубей за милую душу душат, з-заразы!

Свое назидание профессор дополнил цитатой, якобы выбитой на одной из гробниц египетского царя: «Ты — великий кот, мститель богов», и присовокупил, что даже за случайное нанесение ущерба кому-либо из кошачьего племени в то время жесточайше каралось. Капитоныч намёк понял и заверил, что если бы он знал это раньше, что кот Леонида Иваныча такой знатный, он бы, конечно, уж чё-нибудь другое из закуски сообразил молодым поэтам, а такой хлюст, как Сашка, свою зазнобу и без муфточки, небось, уломает. И кстати, рассказал профессору, как кот Хинди оказался на ручках студентки Гофф в виде муфточки.

Выяснилось следующее.

Когда поэты-фронтовики, сытые и хмельные, вышли из кочегарки, в это же время на смену им заявился Александр — погреться, покурить, стишки почитать. Пожалился, что никак не окрутит одну понравившуюся ему студенточку — ну, ни в какую! Не горюй, ободрил его Капитоныч, с бабами надо проще, как кот с мышками: проголодался, подкараулил — цап-царап — и опять на лежанку. А промахнулся, жди, другая объявится. Он, Капитоныч, сам в молодости не промах был в этом деле: о, скоко их перещёлкал! — и согнутой фалангой прокопчённого пальца сладко расправил сивые усы. «Ты подари ей чего-нибудь, — посоветовал поэту. — Девки это любят». Заодно угостил тоже голодного Александра оставшимся кусочком кошатины, который утаил от давешней трапезы, чтобы угостить бродячего пса Ганса, на ночь обыкновенно заглядывающего в кочегарку переночевать. Кошатину, разумеется, выдал за зайчатину. «Вкусно, но жестковато, — также заметил печальный поэт. А приметив висевшую на гвоздике шкурку, спросил Капитоныча: — Это и есть заяц?» —  «Он самый», — нимало не мигнув, ответил истопник. Поэт взял шкурку, повертел в руках, погладил немного вылинявший мех и вдруг попросил Капитоныча сшить из неё муфточку. «Для подарка, что ли?» — догадался Капитоныч и согласился: святое дело, как же! И велел приходить через сутки: он шкурку выделает, а сшить — плёвое дело. Только суровые нитки пусть принесёт — с нитками напряжёнка. Разумеется, слово сдержал: выдубил, сшил — всё чин чинарём. А то!

Вот таким Макаром муфточка из кота Хинди, подаренного некогда великим индийским поэтом профессору Тимофееву, оказалась на ручках Инны Гофф, впоследствии написавшей замечательно-песенные стихи:

      

     Поле, русское поле...

                         Светит луна или падает снег, —

                             Счастьем и болью вместе с тобою.

                            Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

 

Шагая домой, пьяненький профессор мысленно спорил с поэтом и философом Рабиндранатом Тагором на предмет, что такое национальный характер, в чём его особенность, в чём уникальность?

— Нет, брат Тагор, — говорил важно и рассудительно профессор      Тимофеев, — что для Востока красота, то для России закуска под водочку, а то и под чистый спиртик. — И смеялся, приговаривая: — Разница? То-то и есть, что разница: один любит, а другой только дразнится.

 

Нет, братцы мои, мы — не Запад. Однако и не Восток. Мы — Россия!