16.11.2018
От первого лица
Онтология Ивана Переверзина Истоки творчества писателя Но утешаюсь я от века тем, Что созерцаю образ мироз...
Подробнее
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
Наследнику Пушкина и Михалкова На прошедшей в Доме Ростовых встрече члены правления Академии российской литературы вручили ...
Подробнее
Символ веры Олега Зайцева В Доме Ростовых прошла презентация книги председателя Белорусского литературного союза «П...
Подробнее
Чтобы родник творчества стал полноводной рекой Союз писателей России и благотворительный общественный фонд «Достоинст...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Николай КОНЯЕВ. Красная ворона Николая ШАДРУНОВА
опубликовано: 01-12-2015

 

 

 

 Лил дождь, но люди не расходились, пока не сползло белое полотнище, прикрывавшее бронзового человека. Задумавшийся, сидел Шадрунов на скамейке рядом с огромной бронзовой вороной и смотрел на воробьёв, возившихся в бронзовой разлитой на постаменте сметане. Может быть, из порта, где электриком работал, домой Шадрунов шёл… А может, из поездки на родину вернулся…

 

   

 

Красная ворона Николая Шадрунова

 

 

    Вообще-то, хотя и поставили Шадрунову памятник в Ломоносове, сам он и все корни его — с Вологодчины.

  Перед войной семья Шадруновых переехала в Монзенский леспромхоз на Северной железной дороге, где отец заведовал ОРСовским магазином, но в 1943 году отца мобилизовали, и он погиб на фронте, а мать с тремя сыновьями — Николай был старшим! — вернулась назад, в деревню Михалково Грязовецкого района, чтобы попасть там в «незнаменитый» голод 1947 года, унёсший жизни двух миллионов человек. Родственники, чтобы спасти детей, посоветовали матери пристроить старшего сына в Вологодское железнодорожное училище №1.

  И что с того, что в ремесленные училища тогда брали с четырнадцати лет? Препятствие это — в деревне Михалково шадруновская родня высоко летала! — устранили, исправив в метрике дату рождения с 1935 на 1933 год.

   В результате этой «протекции» два года оказались вычеркнутыми из детства Николая, и стал двенадцатилетний мальчишка не столько полноправным, сколько полнообязанным ремесленником, а к своим настоящим четырнадцати годам — слесарем-паровозником со всей вытекающей отсюда ответственностью.

    На два года раньше срока призвали его и в армию.

 

 

1.

   Служил Шадрунов в Кронштадте, а после демобилизации остался работать в военном управлении в качестве бригадира электромонтажников. Платили там мало, работа была тяжёлая, разъездная, зато отработавшим пять лет гарантировалось получение собственной квартиры.

   Этот кусок жизни Николай Шадрунов описал в повести «Приключения полковника в гробу». Наверное, это одно из лучших повествований о лукавстве шестидесятых годов…

     Работу над ним Шадрунов начал ещё на заре девяностых, но всё откладывал и так и не завершил. Повесть обрывается, когда герой попадает в квартиру, в которой должен был жить сам, если бы благодаря просьбе полковника, заправлявшего на пользу себе и своим сородичам всеми делами в засекреченном строительном управлении, не уступил свою квартиру родственнику полковника, «бедолаге» детдомовцу.

    Однако «бедный детдомовец» — это герой повести видит, попав к нему на квартиру — оказался весьма зажиточным человеком, обладавшим к тому же, в отличие от излишне доверчивого героя, ещё и другой жилплощадью.

   Открытие неприятное. Обидно сознавать, что тебя вместе со всей твоей верой в товарищество и дружбу развели, выражаясь современным языком, как последнего лоха.

  Эти переживания, разумеется, не отливались в финал повести, но, тем не менее, чем закончились приключения полковника в гробу не для героя повести, а для её автора, известно совершенно точно.

  В начале семидесятых, когда мы познакомились с Шадруновым, я частенько бывал в жилище, которое ему выдали по протекции полковника, взамен уступленной «бедолаге» детдомовцу квартиры. Это была Г-образная выгородка на лестничной площадке в деревянном двухэтажном бараке. На стыке палочек выгородки помещался диван и столик, а в длинной вертикальной палочке буквы-комнаты висела на стене одежда, поскольку больше здесь невозможно было что-либо разместить.

    Не помню, была ли в комнате печка. Шадрунов согревал свою жилплощадь какими-то специально изготовленными «козлами».

    А вот окно было… Оно выходило на железнодорожные пути, по которым круглые сутки громыхали товарняки.

Прожив около десяти лет в этой конуре, Николай в конце семидесятых всё-таки получил однокомнатную квартиру. Но к этому времени он уже совершенно не походил на того бравого парня, которого мы видим и на страницах «Приключений полковника в гробу», и на армейских фотографиях Николая.

Всё это — цена…

     Двумя годами детства пришлось заплатить Шадрунову за «протекцию» родни в голодные послевоенные годы. Двумя десятилетиями жизни в барачной конуре — за доверчивость и искренность в лукавых шестидесятых.

  Впрочем, похожую цену — увы! — приходится платить каждому русскому человеку за освобождение от навязанных ему мифов и обольщений.

   И всё-таки, хотя доверчивого легко, как мы видим по произведениям Николая и по всей его жизни, обобрать, но его — и это тоже доказывают и произведения, и сама жизнь писателя Шадрунова! — невозможно сломить.

   Сам Николай никогда не писал об этом, хотя, конечно, все его рассказы и об этом тоже.

 

 

2.

   Меня всегда забавляло, как по-домашнему косолапо бродил Николай Шадрунов в ораниенбаумском парке среди дворцов, в которых надламывались императорские династии и замышлялись повороты истории, как по-деревенски простовато рассказывал он, дескать, на этой полуразвалившейся даче Дарьи Леоновой умирал Модест Мусоргский, а на той, что за трансформаторной будкой, родился Игорь Стравинский.

   Со своей внешностью и манерами уроженца Монзенского леспромхоза Шадрунов как-то не очень подходил к этим ветшающим дворцам и старинным дачам, но при этом он был совершенно неотделим от них, как и от самой рамбовской жизни.

   Здесь, в Ломоносове, называемом в просторечии Рамбовом, и начал писать он. Здесь своим сбережённым с вологодского детства языком сумел он не только нарисовать яркую картину жизни ленинградского пригорода, но и выявить новые тенденции в общественной жизни и запечатлеть их в достаточно новых для литературы типажах. Успеху «Рамбовианы» способствовало и то, что фрагментарные зарисовки любопытных происшествий и самобытных характеров, соединяясь в единый цикл, и подпитываясь друг другом, обретали художественную цельность и полноту. Право же, без шадруновских Петриков, Сег и Стиляг неполной будет галерея образов, созданных русской литературой в 1970-80-е годы ХХ века.

  Практически с самого начала в рассказах Шадрунова проявились характерные для сказовой прозы особенности. Художественная роль рассказчика, от лица которого ведётся повествование, усиливалась в живой стихии крепкого и удивительного в своей красоте русского языка, позволяющего показать героев-неудачников во всей яркости проживаемой ими жизни. И эти яркость и красочность, а не рассудочные морализирования и становились судом, только не над героями, а над тусклой застойной атмосферой фальши и лжи, в которую были погружены они. Житейская правда, как бы уродливо она ни выглядела, не превращается в рассказах Шадрунова в грязь, его рассказы не очерняли, а воспевали далёкую от социалистической морали жизнь.

  Отчасти это и обусловило определённые сложности литературной судьбы Николая. Даже на общем неблагополучном фоне судеб литераторов, дебютировавших в начале 1970-х, судьба Шадрунова сложилась особенно неудачно. Хотя уже дебютные рассказы его привлекали внимание, с печатаньем дело застопорилось на долгие десятилетия, и первые настоящие публикации появились в начале 1990-х, когда не очень и нужна стала новой России художественная литература.

    И так получается, что только сейчас и начинаешь понимать, что хотя герои рассказов Шадрунова чудят, спиваются, сходят с ума, но практически никого из них нельзя назвать подлецом. Они нигде не переступают нравственной — пусть и очень по-рамбовски понимаемой! — черты. Даже совершая те или иные правонарушения, они не преследуют никакой выгоды.

  В каком-то смысле в героях Шадрунова происходит осуществление невозможного, соединение несоединимого. Парадоксально, но отблеск старорусской святости ложится на этих не знающих церкви, полуспившихся чудаков эпохи развитого социализма, которые живут возле превращённого в пожарное депо городского собора Михаила Архангела…

 

 

3.

  Сам Шадрунов дожил до времён, когда снова стало собором городское пожарное депо, когда чудаки, герои его рассказов, если и не пришли, то подошли к церкви. Сам-то он тоже расположился своим бронзовым изваянием на взгорочке, напротив собора Михаила Архангела, и Красная ворона, сидящая рядом с ним на скамейке, круглым своим глазом косится на храм, наблюдая, что происходит в церковном дворе.

   Красная ворона залетела на памятник Николая Шадрунова из рассказов Алексея Ремизова, и этому я сам был непосредственным свидетелем.

  Так получилось, что познакомился я с Николаем в конце 1970 года на занятии литературного кружка при газете «Балтийский луч», а через несколько дней столкнулись в Публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина, поскольку выяснилось, что заказали одновременно одну и ту же книгу А.М. Ремизова. В ней и был рассказ о том, что «много бывало чудес на Руси, и каркать о её погибели — только воздух портить!».

   Говорилось там, между прочим, что привезённый «к пришествию в Петергоф Его Императорского Величества» попугай Антон Антонович Кормедон не захотел на Der Papagei откликаться, полюбил щегольнуть русским словом:

     — Ich bin russische красная ворона!

    Рассказ небольшой, но очень ёмкий и, главное, удивительно созвучный тому, что Николай Шадрунов про Рамбов писал. Поэтому, когда в 1990 году в «Советском писателе» выходила первая книжка Николая «Реверс», я так и назвал свое предисловие к ней: «Красная ворона Николая Шадрунова».

   «Русский писатель Алексей Ремизов когда-то воскликнул: "Какая беда с нами стряслась и как оболванило!" — а дальше добавил, что одна надежда осталась на попугаев, которых выпустили в Петергофе ещё при императрице Анне Иоанновне. "Но ведь это же в Петергофе! — сокрушался Ремизов. — А где ещё слышна на русской земле "красная ворона?".

     Я вспомнил Ремизова не только из-за географической близости Петергофа и Ораниенбаума и не только потому, что Ремизов — один из "учителей" Шадрунова. Слава Богу, что ещё пробуждается порою в душе человека ремизовская "красная ворона" и начинает литься незамутнённая, нешипящая речь. И весело тогда делается вокруг. Так же весело и беспечально, как в том городе, где поселились герои рассказов Шадрунова, в городе, куда легко могут попасть его читатели».

 

    К сожалению, хотя в конце жизни писателю и премию дали, и звание «Почётный гражданин г. Ломоносова» присвоили, написано о Шадрунове очень мало, и моё предисловие к его первому сборнику цитировали великое множество раз, а после смерти Николая ломоносовские библиотекарши, которые Шадрунова очень любили (а он — их), придумали даже учредить в память о нём знак «Красная ворона».

  Статуэтку эту большой почитатель таланта Николая Шадрунова, скульптор Николай Александрович Карлыханов, изготовил. Очень шадруновская у него Красная ворона получилась и, наверное, потому и вышла такая, что с Шадруновым Карлыханова не просто знакомство связывало, а некая общность. Мне это в глаза бросилось, когда я его впервые в середине 1990-х увидел. Николай Александрович сбежал тогда с семьей из Узбекистана, оставив там дом и карьеру и начал оседать в Рамбове, реставрируя дом Анжу. Помню такое же, как и по поводу Шадрунова, ощущение, что не очень-то и подходит он к здешним дворцам и старинным дачам, но при этом — и это чувство только крепнет у меня с каждым годом — совершенно неотделим от них, как и от самой рамбовской жизни...

   Хорошая, в общем, очень шадруновская Красная ворона получилась.

    Вот и памятник писателю с Красной вороной, косящейся своим глазом на собор Михаила Архангела, тоже Николай Карлыханов сделал.

 

 

4.

  Хотя и лил дождь на открытии памятника, но речи, как и положено, говорили. И жители города, прикрываясь зонтиками, не спешили расходиться. Только речи не совсем мемориальные звучали.

   Вспоминали о Николае всякие подробности, которые памятнику как бы и не положено совершать…

  Николай Карлыханов всё порывался рассказать, что Шадрунов и сейчас подшучивает над собравшимися, вовсю поливая их дождём.

   А вдова Шадрунова, Татьяна, сказала, что хоть и отпраздновали два года назад восьмидесятилетний юбилей Шадрунова, но всё равно памятник поставили правильно, перед настоящим 80-летним юбилеем, который только 4 ноября 2015 года и будет. И заплакала под этим непрекращающимся дождем…

    Потом я с местными библиотекаршами отправился в дом Анжу.

  Посидели там за столом, поговорили возле старинного, плохо разгорающегося камина, как странно складываются судьбы рамбовских писателей и художников, помянули, понятное дело, Николая Шадрунова, и я двинулся на вокзал, размышляя, что всё-таки интересно — вот уже и памятники твоим приятелям начали ставить! — жить в России, если, конечно, жизнь у тебя достаточно долгая.

    Дождь к тому времени всё-таки кончился.

    Чернела вокруг памятника растоптанная земля, а сам Николай Шадрунов как будто и приободрился, искоса поглядывая на двух девчушек, что, совершенно не обращая внимания на бронзового писателя, тёрли нос Красной вороне…

     — Ich bin russische красная ворона! — грустно процитировал я Алексея Ми-хайловича Ремизова, и девчушки заинтересовано посмотрели на меня, соображая, не иностранец ли я, но, разобравшись, потеряли интерес и ко мне.

     — У нас, дедушка, в городе обычай такой есть. Нос вороне на счастье тереть… — сказала одна.

     — Так вы уже, внученьки, не только себе, а и внукам своим счастья натерли!

     — А ты не считай, дедушка. Правнуков тоже забывать не надо…

 

 

5.

    И на этом и собирался я завершить свой рассказ об открытии в городе Ломоносове памятника писателю Николаю Шадрунову и Красной вороне, которая залетела в его жизнь из рассказов Алексея Ремизова, но не такой характер у этой птицы, чтобы так просто отпустить сюжет…

    Прошло несколько дней, и мне показали заметку, написанную каким-то Михаилом Золотоносовым в журнале «Город 812».

   Обругав поставленные за минувший год в Санкт-Петербурге памятники, автор в завершении вспомнил и о монументе, про открытие которого я рассказал:

   «Впрочем, отдушина все же есть — забавный памятный знак "Красная ворона", установленный в Ломоносове и посвящённый памяти писателя Николая Шадрунова (1933–2007), почётного гражданина Ломоносова, автора цикла рассказов "Рамбовиана" и книги "Психи".

   Образ заимствован у Алексея Ремизова, который в рассказе 1923 года упомянул, что попугаев, заведённых при Анне Иоанновне в Петергофе, один солдат назвал красными воронами. Потом уже местный русофил Николай Коняев придумал, что, согласно Ремизову, только попугаи и остались единственными носителями чистого русского языка. И этот образ Коняев в 1990 году применил к Шадрунову. Дескать, у него чистый русский язык, как у ремизовских попугаев. На самом деле, Ремизов ничего такого не утверждал, но кто же будет нынче читать Ремизова? Так что с исторической достоверностью и тут неблагополучно: наврал Коняев про Ремизова. А всем понравилось».

   Как я понял, заметку мне показали, чтобы подколоть меня, но — честно скажу! — она меня очень развеселила. Особенно слова насчет того, что «на самом деле Ремизов ничего такого не утверждал, но кто же будет нынче читать Ремизова?».

  К сожалению, современные журналисты, пополняющие свое образование в основном в интернете, часто вот так попадают впросак. Понятно, что технологии — великая сила, набьёшь в поисковике «А.М. Ремизов. Красная ворона» — и тебе сразу на экране рассказ Алексея Михайловича явится. И, прочитав его, не раскрывая книг, можно и эрудицией блеснуть с присущим таким журналистам апломбом.

   Только вот беда, что у Ремизова и другие произведения есть, где он эту тему развивает, а компьютер-то — подлец такой! — промолчал. Вот Золотоносову и невдомёк, что цитировал я в предисловии к Шадрунову не «Красную ворону» Ремизова, а его текст из «Морозной тьмы»…

 

 

6.

   Приведу уже не для Золотоносова, конечно, а для всех нас несколько фраз из этого воистину великого ремизовского текста:

   «Какая беда с нами стряслась и как оболванило!

   Пётр для России — Александр Двурогий — "разум сибирской а ус сосостерской" — затеял огрозить военною силой и индустриализировать Московское государство по-европейскому, залил на Москве Красную площадь стрелецкою кровью и по крови дубинкой забил глубоко в землю природный лад русской речи.

    Осьмнадцатый век никакой памяти. У Тредьяковского ещё какие-то, как из сна, обрывки, а у Ломоносова не ищите.

   Третий век, из поколения в поколение — да мы и думаем-то не по-русски, ладя слова по грамматике Грота, и со знаками препинания.

   Книга только с намеком на русский лад отзовётся единым всеобщим: "не понимаю!". А переводчики отказываются.

  Для понятливости Афанасьев поправлял "Русские народные сказки", Забелин исправил "Урядник" царя Алексея Михайловича, а Карамзин в своей "Наталье, боярской дочери", повести из XVII века, прямо говорит: "тогдашнего языка не могли бы мы теперь и понимать".

  Попугаи — хранители старинных диалектов. Правда, в Петергофе при императрице Анне Ивановне немало их напущено, по-русски "красные вороны". Но ведь это ж в Петергофе, а где ещё слышно на русской земле "красная ворона"?

    Стою, как в пустыне, и покликать не знай кого, на чужом не хочу, а своего нехватка.

   Вдовые матушки, дьяконицы и причётницы, наши московские просвирни, хранительницы русского лада, все люди простые, и простой человек стесняется: "в речи неискусен". После Пушкина норовили "по-господски" выражаться, а после Хомякова — по-«образованному".

  Но кто это, и как возможно выкоренить душу народа — душа народа лад его речи? И пусть кровавая дубинка и века молчания, русскую душу под землю забей, сквозь землю, ан выйдет.

    Русская словесная земля сберегла из веков русский лад. Беритесь за дьячьи и подьячьи грамоты, корпите над Писцовыми книгами, вникайте в документы Посольского Приказа и Судебные акты — живая речь обвиняемых и свидетелей.

  Пушкинское пожелание — простор стихам, а это то же, что и прозе, свобода языку и воля слову. Да не тычь в бока, не хлобучь головы чуждым грамматическим железом! А как озвучит слово живая вода! И вы ещё увидите, не одни цветы, а и слова цветут».

 

 

7.

  Что тут добавишь? Только разве спасибо сказать журналисту Золотоносову, что он подумал, будто я такое «наврать», как он выразился, мог.

     Увы! Не мог…

  И боюсь, что и Николай Шадрунов тоже такого сказать не мог.

  И сам Алексей Ремизов, разве он это говорит?

  Конечно же, нет! Это душа народа…

  И пусть кровавая дубинка и века молчания, русскую душу под землю забей, сквозь землю, ан выйдет…

  Или живой водой разольётся, или словом зацветшим, или Красной вороной взлетит.

  И как такое и кому у нас в России может не понравиться?

 

Николай КОНЯЕВ