22.04.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Николай КОНЯЕВ. Красная ворона Николая ШАДРУНОВА
опубликовано: 01-12-2015

 

 

 

 Лил дождь, но люди не расходились, пока не сползло белое полотнище, прикрывавшее бронзового человека. Задумавшийся, сидел Шадрунов на скамейке рядом с огромной бронзовой вороной и смотрел на воробьёв, возившихся в бронзовой разлитой на постаменте сметане. Может быть, из порта, где электриком работал, домой Шадрунов шёл… А может, из поездки на родину вернулся…

 

   

 

Красная ворона Николая Шадрунова

 

 

    Вообще-то, хотя и поставили Шадрунову памятник в Ломоносове, сам он и все корни его — с Вологодчины.

  Перед войной семья Шадруновых переехала в Монзенский леспромхоз на Северной железной дороге, где отец заведовал ОРСовским магазином, но в 1943 году отца мобилизовали, и он погиб на фронте, а мать с тремя сыновьями — Николай был старшим! — вернулась назад, в деревню Михалково Грязовецкого района, чтобы попасть там в «незнаменитый» голод 1947 года, унёсший жизни двух миллионов человек. Родственники, чтобы спасти детей, посоветовали матери пристроить старшего сына в Вологодское железнодорожное училище №1.

  И что с того, что в ремесленные училища тогда брали с четырнадцати лет? Препятствие это — в деревне Михалково шадруновская родня высоко летала! — устранили, исправив в метрике дату рождения с 1935 на 1933 год.

   В результате этой «протекции» два года оказались вычеркнутыми из детства Николая, и стал двенадцатилетний мальчишка не столько полноправным, сколько полнообязанным ремесленником, а к своим настоящим четырнадцати годам — слесарем-паровозником со всей вытекающей отсюда ответственностью.

    На два года раньше срока призвали его и в армию.

 

 

1.

   Служил Шадрунов в Кронштадте, а после демобилизации остался работать в военном управлении в качестве бригадира электромонтажников. Платили там мало, работа была тяжёлая, разъездная, зато отработавшим пять лет гарантировалось получение собственной квартиры.

   Этот кусок жизни Николай Шадрунов описал в повести «Приключения полковника в гробу». Наверное, это одно из лучших повествований о лукавстве шестидесятых годов…

     Работу над ним Шадрунов начал ещё на заре девяностых, но всё откладывал и так и не завершил. Повесть обрывается, когда герой попадает в квартиру, в которой должен был жить сам, если бы благодаря просьбе полковника, заправлявшего на пользу себе и своим сородичам всеми делами в засекреченном строительном управлении, не уступил свою квартиру родственнику полковника, «бедолаге» детдомовцу.

    Однако «бедный детдомовец» — это герой повести видит, попав к нему на квартиру — оказался весьма зажиточным человеком, обладавшим к тому же, в отличие от излишне доверчивого героя, ещё и другой жилплощадью.

   Открытие неприятное. Обидно сознавать, что тебя вместе со всей твоей верой в товарищество и дружбу развели, выражаясь современным языком, как последнего лоха.

  Эти переживания, разумеется, не отливались в финал повести, но, тем не менее, чем закончились приключения полковника в гробу не для героя повести, а для её автора, известно совершенно точно.

  В начале семидесятых, когда мы познакомились с Шадруновым, я частенько бывал в жилище, которое ему выдали по протекции полковника, взамен уступленной «бедолаге» детдомовцу квартиры. Это была Г-образная выгородка на лестничной площадке в деревянном двухэтажном бараке. На стыке палочек выгородки помещался диван и столик, а в длинной вертикальной палочке буквы-комнаты висела на стене одежда, поскольку больше здесь невозможно было что-либо разместить.

    Не помню, была ли в комнате печка. Шадрунов согревал свою жилплощадь какими-то специально изготовленными «козлами».

    А вот окно было… Оно выходило на железнодорожные пути, по которым круглые сутки громыхали товарняки.

Прожив около десяти лет в этой конуре, Николай в конце семидесятых всё-таки получил однокомнатную квартиру. Но к этому времени он уже совершенно не походил на того бравого парня, которого мы видим и на страницах «Приключений полковника в гробу», и на армейских фотографиях Николая.

Всё это — цена…

     Двумя годами детства пришлось заплатить Шадрунову за «протекцию» родни в голодные послевоенные годы. Двумя десятилетиями жизни в барачной конуре — за доверчивость и искренность в лукавых шестидесятых.

  Впрочем, похожую цену — увы! — приходится платить каждому русскому человеку за освобождение от навязанных ему мифов и обольщений.

   И всё-таки, хотя доверчивого легко, как мы видим по произведениям Николая и по всей его жизни, обобрать, но его — и это тоже доказывают и произведения, и сама жизнь писателя Шадрунова! — невозможно сломить.

   Сам Николай никогда не писал об этом, хотя, конечно, все его рассказы и об этом тоже.

 

 

2.

   Меня всегда забавляло, как по-домашнему косолапо бродил Николай Шадрунов в ораниенбаумском парке среди дворцов, в которых надламывались императорские династии и замышлялись повороты истории, как по-деревенски простовато рассказывал он, дескать, на этой полуразвалившейся даче Дарьи Леоновой умирал Модест Мусоргский, а на той, что за трансформаторной будкой, родился Игорь Стравинский.

   Со своей внешностью и манерами уроженца Монзенского леспромхоза Шадрунов как-то не очень подходил к этим ветшающим дворцам и старинным дачам, но при этом он был совершенно неотделим от них, как и от самой рамбовской жизни.

   Здесь, в Ломоносове, называемом в просторечии Рамбовом, и начал писать он. Здесь своим сбережённым с вологодского детства языком сумел он не только нарисовать яркую картину жизни ленинградского пригорода, но и выявить новые тенденции в общественной жизни и запечатлеть их в достаточно новых для литературы типажах. Успеху «Рамбовианы» способствовало и то, что фрагментарные зарисовки любопытных происшествий и самобытных характеров, соединяясь в единый цикл, и подпитываясь друг другом, обретали художественную цельность и полноту. Право же, без шадруновских Петриков, Сег и Стиляг неполной будет галерея образов, созданных русской литературой в 1970-80-е годы ХХ века.

  Практически с самого начала в рассказах Шадрунова проявились характерные для сказовой прозы особенности. Художественная роль рассказчика, от лица которого ведётся повествование, усиливалась в живой стихии крепкого и удивительного в своей красоте русского языка, позволяющего показать героев-неудачников во всей яркости проживаемой ими жизни. И эти яркость и красочность, а не рассудочные морализирования и становились судом, только не над героями, а над тусклой застойной атмосферой фальши и лжи, в которую были погружены они. Житейская правда, как бы уродливо она ни выглядела, не превращается в рассказах Шадрунова в грязь, его рассказы не очерняли, а воспевали далёкую от социалистической морали жизнь.

  Отчасти это и обусловило определённые сложности литературной судьбы Николая. Даже на общем неблагополучном фоне судеб литераторов, дебютировавших в начале 1970-х, судьба Шадрунова сложилась особенно неудачно. Хотя уже дебютные рассказы его привлекали внимание, с печатаньем дело застопорилось на долгие десятилетия, и первые настоящие публикации появились в начале 1990-х, когда не очень и нужна стала новой России художественная литература.

    И так получается, что только сейчас и начинаешь понимать, что хотя герои рассказов Шадрунова чудят, спиваются, сходят с ума, но практически никого из них нельзя назвать подлецом. Они нигде не переступают нравственной — пусть и очень по-рамбовски понимаемой! — черты. Даже совершая те или иные правонарушения, они не преследуют никакой выгоды.

  В каком-то смысле в героях Шадрунова происходит осуществление невозможного, соединение несоединимого. Парадоксально, но отблеск старорусской святости ложится на этих не знающих церкви, полуспившихся чудаков эпохи развитого социализма, которые живут возле превращённого в пожарное депо городского собора Михаила Архангела…

 

 

3.

  Сам Шадрунов дожил до времён, когда снова стало собором городское пожарное депо, когда чудаки, герои его рассказов, если и не пришли, то подошли к церкви. Сам-то он тоже расположился своим бронзовым изваянием на взгорочке, напротив собора Михаила Архангела, и Красная ворона, сидящая рядом с ним на скамейке, круглым своим глазом косится на храм, наблюдая, что происходит в церковном дворе.

   Красная ворона залетела на памятник Николая Шадрунова из рассказов Алексея Ремизова, и этому я сам был непосредственным свидетелем.

  Так получилось, что познакомился я с Николаем в конце 1970 года на занятии литературного кружка при газете «Балтийский луч», а через несколько дней столкнулись в Публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина, поскольку выяснилось, что заказали одновременно одну и ту же книгу А.М. Ремизова. В ней и был рассказ о том, что «много бывало чудес на Руси, и каркать о её погибели — только воздух портить!».

   Говорилось там, между прочим, что привезённый «к пришествию в Петергоф Его Императорского Величества» попугай Антон Антонович Кормедон не захотел на Der Papagei откликаться, полюбил щегольнуть русским словом:

     — Ich bin russische красная ворона!

    Рассказ небольшой, но очень ёмкий и, главное, удивительно созвучный тому, что Николай Шадрунов про Рамбов писал. Поэтому, когда в 1990 году в «Советском писателе» выходила первая книжка Николая «Реверс», я так и назвал свое предисловие к ней: «Красная ворона Николая Шадрунова».

   «Русский писатель Алексей Ремизов когда-то воскликнул: "Какая беда с нами стряслась и как оболванило!" — а дальше добавил, что одна надежда осталась на попугаев, которых выпустили в Петергофе ещё при императрице Анне Иоанновне. "Но ведь это же в Петергофе! — сокрушался Ремизов. — А где ещё слышна на русской земле "красная ворона?".

     Я вспомнил Ремизова не только из-за географической близости Петергофа и Ораниенбаума и не только потому, что Ремизов — один из "учителей" Шадрунова. Слава Богу, что ещё пробуждается порою в душе человека ремизовская "красная ворона" и начинает литься незамутнённая, нешипящая речь. И весело тогда делается вокруг. Так же весело и беспечально, как в том городе, где поселились герои рассказов Шадрунова, в городе, куда легко могут попасть его читатели».

 

    К сожалению, хотя в конце жизни писателю и премию дали, и звание «Почётный гражданин г. Ломоносова» присвоили, написано о Шадрунове очень мало, и моё предисловие к его первому сборнику цитировали великое множество раз, а после смерти Николая ломоносовские библиотекарши, которые Шадрунова очень любили (а он — их), придумали даже учредить в память о нём знак «Красная ворона».

  Статуэтку эту большой почитатель таланта Николая Шадрунова, скульптор Николай Александрович Карлыханов, изготовил. Очень шадруновская у него Красная ворона получилась и, наверное, потому и вышла такая, что с Шадруновым Карлыханова не просто знакомство связывало, а некая общность. Мне это в глаза бросилось, когда я его впервые в середине 1990-х увидел. Николай Александрович сбежал тогда с семьей из Узбекистана, оставив там дом и карьеру и начал оседать в Рамбове, реставрируя дом Анжу. Помню такое же, как и по поводу Шадрунова, ощущение, что не очень-то и подходит он к здешним дворцам и старинным дачам, но при этом — и это чувство только крепнет у меня с каждым годом — совершенно неотделим от них, как и от самой рамбовской жизни...

   Хорошая, в общем, очень шадруновская Красная ворона получилась.

    Вот и памятник писателю с Красной вороной, косящейся своим глазом на собор Михаила Архангела, тоже Николай Карлыханов сделал.

 

 

4.

  Хотя и лил дождь на открытии памятника, но речи, как и положено, говорили. И жители города, прикрываясь зонтиками, не спешили расходиться. Только речи не совсем мемориальные звучали.

   Вспоминали о Николае всякие подробности, которые памятнику как бы и не положено совершать…

  Николай Карлыханов всё порывался рассказать, что Шадрунов и сейчас подшучивает над собравшимися, вовсю поливая их дождём.

   А вдова Шадрунова, Татьяна, сказала, что хоть и отпраздновали два года назад восьмидесятилетний юбилей Шадрунова, но всё равно памятник поставили правильно, перед настоящим 80-летним юбилеем, который только 4 ноября 2015 года и будет. И заплакала под этим непрекращающимся дождем…

    Потом я с местными библиотекаршами отправился в дом Анжу.

  Посидели там за столом, поговорили возле старинного, плохо разгорающегося камина, как странно складываются судьбы рамбовских писателей и художников, помянули, понятное дело, Николая Шадрунова, и я двинулся на вокзал, размышляя, что всё-таки интересно — вот уже и памятники твоим приятелям начали ставить! — жить в России, если, конечно, жизнь у тебя достаточно долгая.

    Дождь к тому времени всё-таки кончился.

    Чернела вокруг памятника растоптанная земля, а сам Николай Шадрунов как будто и приободрился, искоса поглядывая на двух девчушек, что, совершенно не обращая внимания на бронзового писателя, тёрли нос Красной вороне…

     — Ich bin russische красная ворона! — грустно процитировал я Алексея Ми-хайловича Ремизова, и девчушки заинтересовано посмотрели на меня, соображая, не иностранец ли я, но, разобравшись, потеряли интерес и ко мне.

     — У нас, дедушка, в городе обычай такой есть. Нос вороне на счастье тереть… — сказала одна.

     — Так вы уже, внученьки, не только себе, а и внукам своим счастья натерли!

     — А ты не считай, дедушка. Правнуков тоже забывать не надо…

 

 

5.

    И на этом и собирался я завершить свой рассказ об открытии в городе Ломоносове памятника писателю Николаю Шадрунову и Красной вороне, которая залетела в его жизнь из рассказов Алексея Ремизова, но не такой характер у этой птицы, чтобы так просто отпустить сюжет…

    Прошло несколько дней, и мне показали заметку, написанную каким-то Михаилом Золотоносовым в журнале «Город 812».

   Обругав поставленные за минувший год в Санкт-Петербурге памятники, автор в завершении вспомнил и о монументе, про открытие которого я рассказал:

   «Впрочем, отдушина все же есть — забавный памятный знак "Красная ворона", установленный в Ломоносове и посвящённый памяти писателя Николая Шадрунова (1933–2007), почётного гражданина Ломоносова, автора цикла рассказов "Рамбовиана" и книги "Психи".

   Образ заимствован у Алексея Ремизова, который в рассказе 1923 года упомянул, что попугаев, заведённых при Анне Иоанновне в Петергофе, один солдат назвал красными воронами. Потом уже местный русофил Николай Коняев придумал, что, согласно Ремизову, только попугаи и остались единственными носителями чистого русского языка. И этот образ Коняев в 1990 году применил к Шадрунову. Дескать, у него чистый русский язык, как у ремизовских попугаев. На самом деле, Ремизов ничего такого не утверждал, но кто же будет нынче читать Ремизова? Так что с исторической достоверностью и тут неблагополучно: наврал Коняев про Ремизова. А всем понравилось».

   Как я понял, заметку мне показали, чтобы подколоть меня, но — честно скажу! — она меня очень развеселила. Особенно слова насчет того, что «на самом деле Ремизов ничего такого не утверждал, но кто же будет нынче читать Ремизова?».

  К сожалению, современные журналисты, пополняющие свое образование в основном в интернете, часто вот так попадают впросак. Понятно, что технологии — великая сила, набьёшь в поисковике «А.М. Ремизов. Красная ворона» — и тебе сразу на экране рассказ Алексея Михайловича явится. И, прочитав его, не раскрывая книг, можно и эрудицией блеснуть с присущим таким журналистам апломбом.

   Только вот беда, что у Ремизова и другие произведения есть, где он эту тему развивает, а компьютер-то — подлец такой! — промолчал. Вот Золотоносову и невдомёк, что цитировал я в предисловии к Шадрунову не «Красную ворону» Ремизова, а его текст из «Морозной тьмы»…

 

 

6.

   Приведу уже не для Золотоносова, конечно, а для всех нас несколько фраз из этого воистину великого ремизовского текста:

   «Какая беда с нами стряслась и как оболванило!

   Пётр для России — Александр Двурогий — "разум сибирской а ус сосостерской" — затеял огрозить военною силой и индустриализировать Московское государство по-европейскому, залил на Москве Красную площадь стрелецкою кровью и по крови дубинкой забил глубоко в землю природный лад русской речи.

    Осьмнадцатый век никакой памяти. У Тредьяковского ещё какие-то, как из сна, обрывки, а у Ломоносова не ищите.

   Третий век, из поколения в поколение — да мы и думаем-то не по-русски, ладя слова по грамматике Грота, и со знаками препинания.

   Книга только с намеком на русский лад отзовётся единым всеобщим: "не понимаю!". А переводчики отказываются.

  Для понятливости Афанасьев поправлял "Русские народные сказки", Забелин исправил "Урядник" царя Алексея Михайловича, а Карамзин в своей "Наталье, боярской дочери", повести из XVII века, прямо говорит: "тогдашнего языка не могли бы мы теперь и понимать".

  Попугаи — хранители старинных диалектов. Правда, в Петергофе при императрице Анне Ивановне немало их напущено, по-русски "красные вороны". Но ведь это ж в Петергофе, а где ещё слышно на русской земле "красная ворона"?

    Стою, как в пустыне, и покликать не знай кого, на чужом не хочу, а своего нехватка.

   Вдовые матушки, дьяконицы и причётницы, наши московские просвирни, хранительницы русского лада, все люди простые, и простой человек стесняется: "в речи неискусен". После Пушкина норовили "по-господски" выражаться, а после Хомякова — по-«образованному".

  Но кто это, и как возможно выкоренить душу народа — душа народа лад его речи? И пусть кровавая дубинка и века молчания, русскую душу под землю забей, сквозь землю, ан выйдет.

    Русская словесная земля сберегла из веков русский лад. Беритесь за дьячьи и подьячьи грамоты, корпите над Писцовыми книгами, вникайте в документы Посольского Приказа и Судебные акты — живая речь обвиняемых и свидетелей.

  Пушкинское пожелание — простор стихам, а это то же, что и прозе, свобода языку и воля слову. Да не тычь в бока, не хлобучь головы чуждым грамматическим железом! А как озвучит слово живая вода! И вы ещё увидите, не одни цветы, а и слова цветут».

 

 

7.

  Что тут добавишь? Только разве спасибо сказать журналисту Золотоносову, что он подумал, будто я такое «наврать», как он выразился, мог.

     Увы! Не мог…

  И боюсь, что и Николай Шадрунов тоже такого сказать не мог.

  И сам Алексей Ремизов, разве он это говорит?

  Конечно же, нет! Это душа народа…

  И пусть кровавая дубинка и века молчания, русскую душу под землю забей, сквозь землю, ан выйдет…

  Или живой водой разольётся, или словом зацветшим, или Красной вороной взлетит.

  И как такое и кому у нас в России может не понравиться?

 

Николай КОНЯЕВ