19.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Игорь СЕМИРЕЧЕНСКИЙ о Борисе РЯБУХИНЕ
опубликовано: 02-11-2015

 

Живые яблоки Спаса

 

Время собирать… Пожалуй, именно оно и наступило для Бориса Рябухина. Вслед за знаменательной книгой прозы «Уроки матери», где автор с исчерпывающей, просто истовой полнотой воздал должное своей родословной, вышло вполне избранное собрание его любовной лирики «Любовиада»...

Название, конечно, обязывающее. Ведь книгу о своей любви автор никого не заставляет подобно классике чтить, но сам-то своё и для себя именно чтить обязан, иначе зачем и бумагу марать, не так ли? Вот эту авторскую взыскательность к собственной любовной истории прежде всего и нельзя не оценить. Тем более что вполне осознанно и даже методично автор поверяет интимные переживания именно по гамбургскому счёту, а отнюдь не по модному ныне «гамбургерскому». Сами посудите: чуть ли не каждое второе стихотворение по форме, жанру, традиции или посвящению прямо указывает, что автор именно к Копернику ревнует, а не к мужу Марь Иванны... Так что больше всего будут разочарованы этой книгой поэта нынешние любители трансгенной клубнички, пышным цветом произрастающей ныне на страницах, подмостках и экранах. Потому что даже самые откровенные строчки «Любовиады» не в постели путаются, а совестью поверяются.

Особенно это явствует из открывающих книгу последних сегодняшних произведений, где в меру выстраданного масштаба душевного и духовного любовь уже либо соразмерна миру, либо не существует вовсе: «Ум, красоту, любви манящий дар — Что выбрать в украшение любимой, Когда едва созревший дух незримый Влечёт тебя в её волшебный жар?». И как же может быть иначе, если, по Маяковскому, поэт «не живёт без идей» в нынешней тревожной, смутной действительности Болотных шабашей и Поклонных демаршей? «На Болотной площади Ещё много плах Головы по очереди Стынут на колах...»; «Нарисовал художник кистью жёсткой И рябь любви минувшей на ветру, Несёт мосты и парки в зыбь московскую, На дно души, как в чёрную дыру...».

Потому и парижские впечатления никак не укладываются в привычные стансы сытого путешественника. Хотя и надлежащая дань традиции отдаётся русским сердцем, по Достоевскому и Гоголю преданным камням западной цивилизации, но кто же их разбудит к жизни высшей, если не русский поэт: «Но утро разума забьёт опять в литавры, Окаменеет на карнизах стон картавый, И Сыну вымолит бессмертье Мать у Бога, Животворящим сделает крестом любого»... Но хоть именно с Запада вся эта нетрадиционная гниль к нам полезла, строже всего за предательство здравых человеческих ценностей со своих надо спрашивать.

Однако и не заказано противиться этой силе разложения тому, кто ещё не потерял связи если не с Богом, то хотя бы с природой: «Дождём оплакав после гнева, Взбив облако на голове, Любовников глазами в небо Ты распластаешь на траве, Чтоб мог увидеть Всемогущий Засыпанных землёй цветущей»...

И собственным примером автор убедительно свидетельствует, что при всех превратностях судьбы верность своим природным и духовным корням сохраняет и душу, и способность любить наперекор и возрасту, и самой смерти: «Почему и ношу свою родину в сердце по свету, Перелётные годы, весенней порой налегке Возвращайтесь ко мне издалёка по вещему следу  Так, как волны с истока до устья летят по реке».

Вот таким образом с первых же страниц подняв уровень разговора об интимном как частном случае всеобщего, автор уже вполне органично может говорить о любви в категориях самых высоких, когда уже и Бог отнюдь не всуе помянут: «"Новый дам Завет любить друг друга" Нам предписано с библейских пор, Мы ж "за око око" чтим науку, Варварский естественный отбор». Не щадит себя поэт и в самых болезненных чувствах личной судьбы. На первый взгляд даже кажется, что не очень и по теме горькое воспоминание о безотцовщине. Но именно преодолением детской обиды даётся тот душевный урок, который позволяет если не поправить, то понять, и если не для себя, то для других оставить спасительный опыт преодоления: «Семью и дом я не построил, Хотел, да строить не умел, И дело не в судьбе, не в строе, А не было отца в пример». Отсюда, из верного выстраданного опыта, и особая взыскательность в любви, которая только и может предостеречь от запоздалых покаяний: «И страстью тело веселя, Мы смяли вдруг любовь Святую, Нас тут же сбросила Земля И завертелась вхолостую...».

Впрочем, есть в книге и гораздо более убедительные строки, в которых раскрывается недюжинное эпическое дарование — крохотный по размерам, но весьма ёмкий по содержанию сказ «Оля»: «Я купил сегодня краски Разведу их на меду, Нарисую мир прекрасный Красоваться на виду. Вот село под небом мая По названию Оля И под солнцем золотая От полыни степь-земля»... Не правда ли, такой непринуждённо народный слог и Твардовскому был бы под стать? И здесь, в книге о любви, он как нельзя кстати, потому что без такой естественной, подлинно народной поэтической почвы какая может быть любовь у русского человека? Разве что нынешняя вавилонская: «Кто заполнил проспекты и пажити, Строит новый нам Вавилон? Или орды по старой памяти К нам вернулись с былых сторон?».

Собственно, подобными неутешительными наблюдениями текущих дней и обрывается собрание новых творений автора. Дальнейшие циклы книги «Птица Сирин» и «Силы весенние» — уже воспоминание о тех не менее противоречивых, но всё же более ранних и потому вполне позитивных впечатлениях любовной истории. Когда ещё легко было творить, «А не быть, не стыть, не выть, Словно в поле ветер, Всем воздать, всех победить, Всех простить на свете»... Но уже тревога-то гложет: «Неужто впереди один-два взлёта Да несколько шагов до поворота В бездонную сырую темноту? А ты ещё в беспечных снах летаешь И свежесть жизни с жадностью глотаешь И грозы отметаешь на лету».

Впрочем, уже выношено и выстрадано пусть менее эффектное, зато естественное  убеждение  в самоценности собственной судьбы, собственной любви: «И на мне всё реже в искреннем молчанье Замедляется зовущий женский взгляд... И не надо, хватит роскоши заката, Где взрослелось- расцветалось для плодов, Только в деле, только в детях — вся отрада, В Спасе Яблочном из собственных садов...»

Видимо, эту мудрость и следует счесть итогом странствий автора по его «Любовиаде», собранной из некогда беспечно разбросанных по жизни страстей и вожделений, разочарований и надежд. А дополняющие книгу драматическая поэма «Сергей Грезин» и переводы из доброго десятка некогда братских советских и европейских поэтов — словно то порой драматическое, а ежедневно трудовое бытие, которым и успокаивается сердце литератора при всех поворотах судьбы. Таким глубоко осмысленным итогом и завершается это странствие автора по городам и весям, волнам и штормам его судьбы, его любви, его зрелого собирания камней житейского опыта, которые ему удаётся своей творческой волей обратить из мёртвых минералов в живые яблоки Спаса. Становится очевидным, что и само на первый взгляд слишком претенциозное название книги отнюдь не подражательством или стремлением превзойти классиков продиктовано. Дело именно в том, что пути любви тем и хороши, что неисповедимы, словно Господни, и воздают только тем, кто шёл бездорожьем, торя свою дорогу. Вот и Борису Рябухину это удалось, с чем можно поздравить и его самого, и читателей его новой книги...

Игорь СЕМИРЕЧЕНСКИЙ

 

Борис РЯБУХИН

 

Всё кончается людьми

 

     Слёзы

 

Плачет земля росой,

Плачет дождём и градом,

Штормом плачет, порой

Бурею и торнадо.

 

Плач извечный земли.

Росы —  слёзы от счастья.

В помощь жизни — дожди,

С засухой распрощаться.

 

Хуже — слёзы  штормов,

Топят, крушат, увечат.

Смоют толпы домов —

Вихрем рыданий — смерчи.

 

Только всего сильней

Плачет земля войною,

Слёзы вскипят  в огне,

Взрывом надрывным воют.

 

Эти слёзы войны

Будут страшней природы.

Страны сотрут они,

И сокрушат народы.

 

 

      KALMISTU

     (Эпитафия)

 

Через погост летит шоссе,

Не видя скорбных плит,

Не зная, что здесь будут все,

Кто едет и лежит.

 

 

Нитью жизни привязаны

 

Всю траву за ночь инеем

Засолила зима

И в туман субмаринные

Погрузила дома.

 

Все мы шли водолазами

Вдоль домов-кораблей,

Нитью жизни привязаны

Каждый к двери своей.

 

 

 

    Лубяная Россия

 

          Паситесь, мирные народы!

          Вас не разбудит чести клич.

          К чему стадам дары свободы?

          Их должно резать или стричь.

                                             А.С.Пушкин

Лубяная Россия,

Тыща лет — произвол.

Вся дрожишь, как осина, —

То на крест, то на кол.

 

Триста лет — под норманном,

Триста — мучил монгол,

Триста — правил Романов, —

То на крест, то на кол.

 

Сотня лет — произвола

Под Лубянской  пятой…

Жив  — горбушкой размола

Да водою святой.

 

Любим землю и воду —

Нас считают за скот,

Поголовьем, приплодом…

Мол, народ — это счёт.

 

Нет свободы и воли,

Тыщу лет — всё тюрьма.

Господам лишь раздолье —

Вселубянская тьма.

 

         *  *  *

                                               Л.В.

Далек тот берег, жёлтый, камышистый,

Где солнце грело нас до темноты.

Светился каждый лист лучистый —

И ты.

 

Нас забавляли ласточек полёты,

В реке спасались мы от духоты,

К лицу склонялись тихо вётлы —

И ты.

 

Звенели комары, подобно струнам,

И хмелем пахли мятые цветы...

Я там навек остался юным —

И ты.

 

 

 

                  Болото

                                                  Л.Г.

Все замерло, все умерло, все вымерло.

Года опали жухлою листвой.

Лишь изредка из тучи  солнце вынырнет

Миражной головою гулевой.

 

В затишье ритуальных принадлежностей

Холодным саваном журчит фонтан.

Не сожжены мосты, но еле держатся.

И тесно в небе среди туч крестам.

 

В конюшенный наш дом  дверь замурована.

И мох стены береза трёт корой.

Махнёт в окно мне молодость суровая,

Сверхсрочной жизнью  выйду из ворот.

 

Нарисовал художник  кистью жёсткою

И рябь любви минувшей на ветру...

Несёт мосты и парк, и зыбь московскую —

На дно души, как  в чёрную дыру.

            

 

                Поцелуй

                                                             

Разбередил расплыв снегов.

Запал нещадных откровений

Мы бросили на снежный кров,

Творя законы притяжений.

 

И рысь крови не превозмочь

Нам раскалёнными губами.

Приличья отлетали в ночь

Оторопелыми звездами.

 

Нас месяц кинулся разнять,

Как мальчик, испугавшись тайны.

Но что за счастье — упразднять

Каноны выходкой случайной!

 

Наметом тело веселя,

Мы смяли вдруг… любовь. Святую!

Нас тут же сбросила Земля

И завертелась вхолостую.