14.10.2019
От первого лица
Наши новые книги В рамках издательской программы МСПС увидел свет двухтомник известного русского поэта Валентина Сорокина Пер...
Подробнее
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
Встреча в Калуге с героями «Созвездия» Главный ректор «ОЛГ» Владимир Фёдоров принял участие в XII Межд...
Подробнее
Свет Пушкина сияет над Россией В селе Большое Болдино прошёл 53-ий Всероссийский Пушкинский праздник поэзии В Пушкинские д...
Подробнее
Праздник поэзии в Донбассе В Горловской центральной библиотеке Донбасса прошёл праздник «Весна, как состояние души&raqu...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Блокада Ленинграда и Олег Шестинский
опубликовано: 06-02-2019

 

Как горько совпадают эти две даты...

 

Горько, потому что память об одной из самых великих рукотворных трагедий в истории человечества просто немыслимо предать забвению, стереть из истории. Уход же из жизни  друга — это уже боль личная. Но Шестинский весь срок страшной голодной блокады оставался в осаждённом Ленинграде, и потому эти два события во мне соединились навсегда.

 

Мы подружились как-то сразу, открыто, доверительно. Как всегда бывает в таких случаях, первым делом обменялись своими книгами. Сначала отсылали их по почте, а потом уже и при первой личной встрече. Тогда же, после прочтения прозы о моём ярмарочном нижегородском детстве — отчаянном и никому не подконтрольном, Олег Николаевич, вспоминая своё детство, посоветовал мне прочитать его «Блокадные новеллы» — воспоминания людей, в основном женщин, о тех страшных 900 днях. Так я и поступил. И был ошеломлён невероятных размеров трагедией, что пришлось пережить мальчишке. Блокада — это та боль, которая неотступно, на протяжении всей жизни тревожила его сердце. Вот далеко не полный список книг, вышедших в советское время, где эта тема в той или иной мере звучала: «Ливнями омытая весна», «Войди в мою жизнь», «Позиция», «Звёзды над крышей», «Рукопожатье», «Люди вокруг тебя», «Вечное эхо войны», «Устои», «Новеллы о любви»…

Потом мне стало понятнее и  острое неприятие несправедливости, что терзало сердце Шестинского уже в конце жизни. Поэма из архива писателя «Неудобица», что опубликована «ОЛГ» в № 11 (108) за 2018 год, тому подтверждение. Пережить такое, а затем видеть, как подлость и стяжательство захватывают всё жизненное пространство вокруг — что может быть горше и мучительнее.

И всё-таки по своим душевным качествам Шестинский был светлым, бесконечно добрым человеком. Хотя в определённых обстоятельствах становился жёстко принципиальным. Но эти два качества как-то очень органично, естественно уживались в нём.  Было в Олеге Николаевиче, на мой взгляд, что-то наивно доверчивое в общении с вновь узнанными людьми. Он каждого воспринимал как почти уже состоявшегося друга — открыто, добросердечно. Конечно же, далеко не всегда такие ожидания Шестинского оправдывались, и тогда наступало горькое разочарование. Но и в этих разочарованиях он не был склочен, скандален, но честен, справедлив и принципиален.

Нет, он не был этаким простачком, которого любой мог бы обмануть, очаровать, наговорив разные льстивые комплименты насчёт его стихов или прозы. Олег Николаевич трезво знал цену и себе, и своим поступкам, совершённым за долгую и далеко не простую жизнь, и своему творчеству. У него был трезвый аналитический ум, который не потерял своей силы до самых последних дней его жизни. Тут сказывался опыт профессионального литературного аппаратчика, долгие годы находившегося в верхних эшелонах писательской власти — на посту секретаря Союза писателей СССР. Несмотря на всё это, главным для Шестинского в общении с людьми была перманентная вера в то, что он встретился с порядочным, верным и милосердным человеком. И это, может быть, тоже отголоски той, пережитой ещё в детстве блокады. Она рано повзрослевшего мальчишку научила и искреннему, не показному состраданию, и гневному бунту против вопиющей несправедливости, предательства, лжи.

Кто-то может меня упрекнуть в необъективности по отношению к Шестинскому, станут утверждать, что я не всё знаю о его делах и поступках в разные периоды его жизни. На это  отвечу: да знаю я всё! И от «доброжелателей», и от самого Олега Николаевича во время наших долгих откровенных, покаянно исповедальных друг перед другом бесед.

Есть у Шестинского стихотворение, которое называется «После войны». Я думаю, что в нём сокрыта та глубинная суть нашего народа, которая во все времена не давала нам в нравственном смысле опуститься. В этом произведении мальчишка, переживший блокаду, повзрослев, вдруг написал и в 1978 году опубликовал такие строки:

 

Мальчишкой с умом откровенным,

Забывшим про голод и страх,

Я встретился с военнопленным

На Кировских островах.

Сновал он у груды кирпичной

Нисколько не схожий с врагом,

И ловко рукою привычной

Орудовал мастерком.

Ледящий он был, не ядрёный,

С подсиненной кожею скул, —

И завтрак я свой немудрёный

Зачем-то ему протянул.

Зачем сделал это мальчишка? Неужели всё простил врагу? Нет. Милосердие свойственно нашему народу, оно является сутью его, а иначе мы не были бы теми, кем являемся, и не рождала бы наша земля замечательных писателей, композиторов, художников, философов — великих творцов общечеловеческого духа. И Шестинский в своём стихотворении ставит такую точку:

 

О пленном являя заботу,

Словами не бью, не кляну

И этим по высшему счёту

Его подтверждаю вину.

Услышит ли он, не услышит,

Поймёт ли моё торжество, —

Я был беспощадней, был выше,

И был человечней его.

 

После этих строк становится понятна  высказанная Олегом Шестинским мысль: «По-моему, поэзия способна, как ни один из жанров искусства, уловить дух переживаний людей в ту или иную эпоху. Поэзия вне этих задач для меня не интересна. А вот как я уловил Время и душевное состояние современников, судить не мне, а читателям».

Но есть и совсем другая творческая судьба у Шестинского — это его проза. В последние годы жизни помимо стихов, публицистических и литературно-критических статей он часто обращался именно к прозе, писал рассказы, которые в итоге составили книги его художественных мемуаров (так много в них вошло от непосредственно личной жизни автора) — «Яблоко Евы» и «Ангелы гнездятся на земле». Теперь, перечитывая эти произведения, я отчётливо понимаю, что он оказался прав. Мемуары не передавали бы жизненной полноты так, как это изложено в рассказах.

Но, может быть, самым важным для Шестинского в этот период творчества стал рассказ «Серафимовское кладбище». До его ухода из жизни оставалось совсем немного. И, конечно, это было прощание. После выхода книги в свет Шестинский уже больше ничего не написал. Потому и следует как можно внимательнее прочитать «Серафимовское кладбище». Рассказ (или очерк с элементами литературного эссе) о том, как автор, хоть умом и понимает, что этого сделать невозможно, но пытается вернуться в город своего детства — в блокадный Ленинград. И беря за отчёт две эти точки, как в своей жизни, так и в истории страны в целом, пытается понять, оценить то, что произошло и лично с ним, и с Россией.

«Моя Родина — питерское Серафимовское кладбище». Возразят: «Не кощунствуешь ли, обозвав Родину кладбищем?» «Нет, — твёрдо, — там, где другим блазнятся лишь могилы, — моё миросозерцание, мои нерастратные откровения». Засеки разных причин на долгий срок стреножили мою поездку из столицы в родные питерско-ленинградские пределы. Душа томилась этой оторванностью. Зачем ехать-то? Да поклониться!.. Пульсировало во мне: куда я тороплюсь? И выдыхалось отчаянно: в город мёртвых!..»

Тени ушедших зовут к себе, к тому же когда сам автор (и Шестинский об этом говорит без страха) стоит на пороге вечности. Он готовится к встрече с теми, кто был ему дорог, с кем дружил, кого любил, без присутствия кого его сердцу было бы пустынно, одиноко.  Он вернулся туда, где должны были обитать тени покинувших его — в родной питерский двор, который есть порог вхождения в ту прошлую, давно и безвозвратно ушедшую жизнь, но он, этот двор, как и вся наступившая в стране новая жизнь, оказался для автора недоступным, на замке, за решёткой. И ведь символично! Новые хозяева города, загнав свои дорогие машины во дворы, где до войны мальчишки, играя, прятались «в глухих свёртках поленниц», которые в блокаду были спасительно сожжены, а затем замерзающие жильцы принялись и за мебель; где отколотая осколком гранитная ступенька ещё хранит память о разорвавшемся здесь немецком снаряде; где «юные медички в брезентовых сапож-

ках непугливо пробегали при обстреле… со стонущими жильцами на носилках»; где «вязались к колышку отцовы довоенные широкие сани для хозяйственных нужд, ставшие общепотребными для переправы покойников в морг», — отгородившись этими решётками не только от людей, от бывших жильцов, от памяти об умерших от голода, убитых во время обстрела города с Вороньей горы, но и от истории государства.

Живое прошлое оказалось недоступным. Осталось только искать утешение у родных могил. К ним-то пока ещё можно пройти. «Пал мой первый ПОРОГ. Но сохранился ещё и второй, откуда я мог вступить в город с распахнутостью чувств». Но какие это могли быть чувства, когда знаешь, что «мёртвые повсюду, под дорожками, цветниками», что здесь в земле лежат останки тех, кого «завозили вповалку в открытых кузовах и сваливали, как сухостой, во взъерошенные фронтовиками траншеи. Их накапливалось слишком много, чтобы думать о личностях. Они комкались в некую бесхозную массу… Их свозили со снежных улиц и из вымерзших комнат и на пустырях штабелили, ровняя». Всё это жуткие, достоверные свидетельства очевидца. Как и вот это: «Помню, как впервые наткнулся на штабель мертвецов. В четвёртом слое вверх от грунта высовывалась голова старика с буйной седой гривой, орлиноносого, с лицом белым, как из гипса. А впритык к его голове выставлялись чьи-то ноги в коричневых чулках. Меня озадачила штопка на чулке жёлтыми нитками.  «Почему жёлтыми?» — долбил вопрос психической надломленностью. А страха не было. И печали не было. Только жёлтая штопка дивила».

Вообще, достоверность блокадных рассказов Шестинского о пережитых холоде и голоде меня поразила ещё тогда, когда я, найдя в нашей центральной городской библиотеке книгу «Голоса из блокады», впервые прочитал её. Уже там жизнь маленького мальчика в жутких, казалось, что невыносимых, нечеловеческих условиях заставила меня не то, чтобы содрогнуться, но как-то иначе взглянуть на окружающий мир, на происходящее вокруг. Как мы быстро забываем о трагедиях, о которых знаем, но которые сами не пережили, тогда как пережившие их помнят о случившемся каждой клеткой своего тела, каждым движением своих душ. И то, что для нас — 900 дней, для них — вся оставшаяся жизнь. Блокада не отпускает, словно пережита она только вчера: «Нам, отрокам, выпала доля в будничной повседневности воспринимать исход, итог, исчерпанность физических сил как самое сущее. А как иначе, когда с ежесуточным постоянством вымирают соседи по дому в комнатушках, как в коммунальных гробах; когда неприбранных с улиц покойников, припорашиваемых снежком, просто равнодушно обходишь?..  Мы как никто проникались ценностями… совестливости и честности».

Этим словам нельзя не поверить, коль пишутся они у самой черты, в самом конце такого непростого пути. Олег Шестинский переживает чувство вины перед своей матерью и задаёт уже самому себе вопрос: «Когда я сам окажусь в непознанном пространстве, узнаю ли я её среди бесчисленных теней?» Он опустился на колени перед гранитным надгробьем матери «и утонул взором в приблизившемся оживлённо-ласковом материнском врисованном лике». «И у меня перехватило дыхание, — восклицает писатель, — кладбище ликовало праздником всепобеждающей жизни».

Перед своей кончиной вернул мне Шестинский сбережённые им мои письма к нему со словами: «После моей смерти, может быть, захочешь опубликовать нашу переписку. Твои письма очень интересные». Так я и сделал — собрал воедино очерк об Олеге Николаевиче, статью к его 80-летию, моё прощальное слово о нём, текст нашей последней беседы, но главное — всю нашу переписку (не утаивая самые острые моменты в наших взаимоотношениях) и издал книгу «Яблоки русского сада», которая совершенно неожиданно для меня имела большой читательский успех. Отсюда я делаю только один вывод — творчество русского писателя, поэта, переводчика, честно отслужившего на своём поприще на благо родного Отечества, как и память о нём самом, остались в благодарных сердцах его читателей.  Это ли не достойное завершение земного пути.

А нам теперь уже навсегда остались его произведения, стихи, в том числе и те, скорбные, что вырублены на гранитных стелах, установленных на Серафимовском кладбище непокорённого Ленинграда. 

 

Валерий СДОБНЯКОВ

Нижний Новгород