22.04.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Блокада Ленинграда и Олег Шестинский
опубликовано: 06-02-2019

 

Как горько совпадают эти две даты...

 

Горько, потому что память об одной из самых великих рукотворных трагедий в истории человечества просто немыслимо предать забвению, стереть из истории. Уход же из жизни  друга — это уже боль личная. Но Шестинский весь срок страшной голодной блокады оставался в осаждённом Ленинграде, и потому эти два события во мне соединились навсегда.

 

Мы подружились как-то сразу, открыто, доверительно. Как всегда бывает в таких случаях, первым делом обменялись своими книгами. Сначала отсылали их по почте, а потом уже и при первой личной встрече. Тогда же, после прочтения прозы о моём ярмарочном нижегородском детстве — отчаянном и никому не подконтрольном, Олег Николаевич, вспоминая своё детство, посоветовал мне прочитать его «Блокадные новеллы» — воспоминания людей, в основном женщин, о тех страшных 900 днях. Так я и поступил. И был ошеломлён невероятных размеров трагедией, что пришлось пережить мальчишке. Блокада — это та боль, которая неотступно, на протяжении всей жизни тревожила его сердце. Вот далеко не полный список книг, вышедших в советское время, где эта тема в той или иной мере звучала: «Ливнями омытая весна», «Войди в мою жизнь», «Позиция», «Звёзды над крышей», «Рукопожатье», «Люди вокруг тебя», «Вечное эхо войны», «Устои», «Новеллы о любви»…

Потом мне стало понятнее и  острое неприятие несправедливости, что терзало сердце Шестинского уже в конце жизни. Поэма из архива писателя «Неудобица», что опубликована «ОЛГ» в № 11 (108) за 2018 год, тому подтверждение. Пережить такое, а затем видеть, как подлость и стяжательство захватывают всё жизненное пространство вокруг — что может быть горше и мучительнее.

И всё-таки по своим душевным качествам Шестинский был светлым, бесконечно добрым человеком. Хотя в определённых обстоятельствах становился жёстко принципиальным. Но эти два качества как-то очень органично, естественно уживались в нём.  Было в Олеге Николаевиче, на мой взгляд, что-то наивно доверчивое в общении с вновь узнанными людьми. Он каждого воспринимал как почти уже состоявшегося друга — открыто, добросердечно. Конечно же, далеко не всегда такие ожидания Шестинского оправдывались, и тогда наступало горькое разочарование. Но и в этих разочарованиях он не был склочен, скандален, но честен, справедлив и принципиален.

Нет, он не был этаким простачком, которого любой мог бы обмануть, очаровать, наговорив разные льстивые комплименты насчёт его стихов или прозы. Олег Николаевич трезво знал цену и себе, и своим поступкам, совершённым за долгую и далеко не простую жизнь, и своему творчеству. У него был трезвый аналитический ум, который не потерял своей силы до самых последних дней его жизни. Тут сказывался опыт профессионального литературного аппаратчика, долгие годы находившегося в верхних эшелонах писательской власти — на посту секретаря Союза писателей СССР. Несмотря на всё это, главным для Шестинского в общении с людьми была перманентная вера в то, что он встретился с порядочным, верным и милосердным человеком. И это, может быть, тоже отголоски той, пережитой ещё в детстве блокады. Она рано повзрослевшего мальчишку научила и искреннему, не показному состраданию, и гневному бунту против вопиющей несправедливости, предательства, лжи.

Кто-то может меня упрекнуть в необъективности по отношению к Шестинскому, станут утверждать, что я не всё знаю о его делах и поступках в разные периоды его жизни. На это  отвечу: да знаю я всё! И от «доброжелателей», и от самого Олега Николаевича во время наших долгих откровенных, покаянно исповедальных друг перед другом бесед.

Есть у Шестинского стихотворение, которое называется «После войны». Я думаю, что в нём сокрыта та глубинная суть нашего народа, которая во все времена не давала нам в нравственном смысле опуститься. В этом произведении мальчишка, переживший блокаду, повзрослев, вдруг написал и в 1978 году опубликовал такие строки:

 

Мальчишкой с умом откровенным,

Забывшим про голод и страх,

Я встретился с военнопленным

На Кировских островах.

Сновал он у груды кирпичной

Нисколько не схожий с врагом,

И ловко рукою привычной

Орудовал мастерком.

Ледящий он был, не ядрёный,

С подсиненной кожею скул, —

И завтрак я свой немудрёный

Зачем-то ему протянул.

Зачем сделал это мальчишка? Неужели всё простил врагу? Нет. Милосердие свойственно нашему народу, оно является сутью его, а иначе мы не были бы теми, кем являемся, и не рождала бы наша земля замечательных писателей, композиторов, художников, философов — великих творцов общечеловеческого духа. И Шестинский в своём стихотворении ставит такую точку:

 

О пленном являя заботу,

Словами не бью, не кляну

И этим по высшему счёту

Его подтверждаю вину.

Услышит ли он, не услышит,

Поймёт ли моё торжество, —

Я был беспощадней, был выше,

И был человечней его.

 

После этих строк становится понятна  высказанная Олегом Шестинским мысль: «По-моему, поэзия способна, как ни один из жанров искусства, уловить дух переживаний людей в ту или иную эпоху. Поэзия вне этих задач для меня не интересна. А вот как я уловил Время и душевное состояние современников, судить не мне, а читателям».

Но есть и совсем другая творческая судьба у Шестинского — это его проза. В последние годы жизни помимо стихов, публицистических и литературно-критических статей он часто обращался именно к прозе, писал рассказы, которые в итоге составили книги его художественных мемуаров (так много в них вошло от непосредственно личной жизни автора) — «Яблоко Евы» и «Ангелы гнездятся на земле». Теперь, перечитывая эти произведения, я отчётливо понимаю, что он оказался прав. Мемуары не передавали бы жизненной полноты так, как это изложено в рассказах.

Но, может быть, самым важным для Шестинского в этот период творчества стал рассказ «Серафимовское кладбище». До его ухода из жизни оставалось совсем немного. И, конечно, это было прощание. После выхода книги в свет Шестинский уже больше ничего не написал. Потому и следует как можно внимательнее прочитать «Серафимовское кладбище». Рассказ (или очерк с элементами литературного эссе) о том, как автор, хоть умом и понимает, что этого сделать невозможно, но пытается вернуться в город своего детства — в блокадный Ленинград. И беря за отчёт две эти точки, как в своей жизни, так и в истории страны в целом, пытается понять, оценить то, что произошло и лично с ним, и с Россией.

«Моя Родина — питерское Серафимовское кладбище». Возразят: «Не кощунствуешь ли, обозвав Родину кладбищем?» «Нет, — твёрдо, — там, где другим блазнятся лишь могилы, — моё миросозерцание, мои нерастратные откровения». Засеки разных причин на долгий срок стреножили мою поездку из столицы в родные питерско-ленинградские пределы. Душа томилась этой оторванностью. Зачем ехать-то? Да поклониться!.. Пульсировало во мне: куда я тороплюсь? И выдыхалось отчаянно: в город мёртвых!..»

Тени ушедших зовут к себе, к тому же когда сам автор (и Шестинский об этом говорит без страха) стоит на пороге вечности. Он готовится к встрече с теми, кто был ему дорог, с кем дружил, кого любил, без присутствия кого его сердцу было бы пустынно, одиноко.  Он вернулся туда, где должны были обитать тени покинувших его — в родной питерский двор, который есть порог вхождения в ту прошлую, давно и безвозвратно ушедшую жизнь, но он, этот двор, как и вся наступившая в стране новая жизнь, оказался для автора недоступным, на замке, за решёткой. И ведь символично! Новые хозяева города, загнав свои дорогие машины во дворы, где до войны мальчишки, играя, прятались «в глухих свёртках поленниц», которые в блокаду были спасительно сожжены, а затем замерзающие жильцы принялись и за мебель; где отколотая осколком гранитная ступенька ещё хранит память о разорвавшемся здесь немецком снаряде; где «юные медички в брезентовых сапож-

ках непугливо пробегали при обстреле… со стонущими жильцами на носилках»; где «вязались к колышку отцовы довоенные широкие сани для хозяйственных нужд, ставшие общепотребными для переправы покойников в морг», — отгородившись этими решётками не только от людей, от бывших жильцов, от памяти об умерших от голода, убитых во время обстрела города с Вороньей горы, но и от истории государства.

Живое прошлое оказалось недоступным. Осталось только искать утешение у родных могил. К ним-то пока ещё можно пройти. «Пал мой первый ПОРОГ. Но сохранился ещё и второй, откуда я мог вступить в город с распахнутостью чувств». Но какие это могли быть чувства, когда знаешь, что «мёртвые повсюду, под дорожками, цветниками», что здесь в земле лежат останки тех, кого «завозили вповалку в открытых кузовах и сваливали, как сухостой, во взъерошенные фронтовиками траншеи. Их накапливалось слишком много, чтобы думать о личностях. Они комкались в некую бесхозную массу… Их свозили со снежных улиц и из вымерзших комнат и на пустырях штабелили, ровняя». Всё это жуткие, достоверные свидетельства очевидца. Как и вот это: «Помню, как впервые наткнулся на штабель мертвецов. В четвёртом слое вверх от грунта высовывалась голова старика с буйной седой гривой, орлиноносого, с лицом белым, как из гипса. А впритык к его голове выставлялись чьи-то ноги в коричневых чулках. Меня озадачила штопка на чулке жёлтыми нитками.  «Почему жёлтыми?» — долбил вопрос психической надломленностью. А страха не было. И печали не было. Только жёлтая штопка дивила».

Вообще, достоверность блокадных рассказов Шестинского о пережитых холоде и голоде меня поразила ещё тогда, когда я, найдя в нашей центральной городской библиотеке книгу «Голоса из блокады», впервые прочитал её. Уже там жизнь маленького мальчика в жутких, казалось, что невыносимых, нечеловеческих условиях заставила меня не то, чтобы содрогнуться, но как-то иначе взглянуть на окружающий мир, на происходящее вокруг. Как мы быстро забываем о трагедиях, о которых знаем, но которые сами не пережили, тогда как пережившие их помнят о случившемся каждой клеткой своего тела, каждым движением своих душ. И то, что для нас — 900 дней, для них — вся оставшаяся жизнь. Блокада не отпускает, словно пережита она только вчера: «Нам, отрокам, выпала доля в будничной повседневности воспринимать исход, итог, исчерпанность физических сил как самое сущее. А как иначе, когда с ежесуточным постоянством вымирают соседи по дому в комнатушках, как в коммунальных гробах; когда неприбранных с улиц покойников, припорашиваемых снежком, просто равнодушно обходишь?..  Мы как никто проникались ценностями… совестливости и честности».

Этим словам нельзя не поверить, коль пишутся они у самой черты, в самом конце такого непростого пути. Олег Шестинский переживает чувство вины перед своей матерью и задаёт уже самому себе вопрос: «Когда я сам окажусь в непознанном пространстве, узнаю ли я её среди бесчисленных теней?» Он опустился на колени перед гранитным надгробьем матери «и утонул взором в приблизившемся оживлённо-ласковом материнском врисованном лике». «И у меня перехватило дыхание, — восклицает писатель, — кладбище ликовало праздником всепобеждающей жизни».

Перед своей кончиной вернул мне Шестинский сбережённые им мои письма к нему со словами: «После моей смерти, может быть, захочешь опубликовать нашу переписку. Твои письма очень интересные». Так я и сделал — собрал воедино очерк об Олеге Николаевиче, статью к его 80-летию, моё прощальное слово о нём, текст нашей последней беседы, но главное — всю нашу переписку (не утаивая самые острые моменты в наших взаимоотношениях) и издал книгу «Яблоки русского сада», которая совершенно неожиданно для меня имела большой читательский успех. Отсюда я делаю только один вывод — творчество русского писателя, поэта, переводчика, честно отслужившего на своём поприще на благо родного Отечества, как и память о нём самом, остались в благодарных сердцах его читателей.  Это ли не достойное завершение земного пути.

А нам теперь уже навсегда остались его произведения, стихи, в том числе и те, скорбные, что вырублены на гранитных стелах, установленных на Серафимовском кладбище непокорённого Ленинграда. 

 

Валерий СДОБНЯКОВ

Нижний Новгород