14.10.2019
От первого лица
Наши новые книги В рамках издательской программы МСПС увидел свет двухтомник известного русского поэта Валентина Сорокина Пер...
Подробнее
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
Встреча в Калуге с героями «Созвездия» Главный ректор «ОЛГ» Владимир Фёдоров принял участие в XII Межд...
Подробнее
Свет Пушкина сияет над Россией В селе Большое Болдино прошёл 53-ий Всероссийский Пушкинский праздник поэзии В Пушкинские д...
Подробнее
Праздник поэзии в Донбассе В Горловской центральной библиотеке Донбасса прошёл праздник «Весна, как состояние души&raqu...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Лев Котюков о поэзии Ивана Переверзина
опубликовано: 06-02-2019

 

Искренность в литературной среде дело весьма сомнительное, но истинному поэту надо оставаться искренним до конца, хотя бы ради врагов и завистников своих, дабы и у них оставалась малая искра надежды на милость Божью

 

Эта неловкая мысль неожиданно явилась ко мне после прочтения замечательного стихотворения Ивана Переверзина, которое я просто обязан процитировать от и до, чтобы сразу ввести читателя в неповторимый мир большого поэта:

 

Не думал вспоминать о гадах,

Но вспомнил у родных могил…

И чувство горькое досады

Сполна душою пережил.

 

Все это — плохо и не плохо.

Не плохо, что насторожусь…

А плохо, что творя эпоху,

в плену иллюзий нахожусь

 

Как чёрту — чёртово, так гаду —

Лишь гадово, другого нет!

И всё ж заветной песни ради

Уйду я в солнечный рассвет.

 

Замру у липы, на опушке,

И замолчат на миг грачи, —

Пусть перечтут мои веснушки

Летящие с небес — лучи…

 

И вдруг мне непривычно станет

Покойно так и — хорошо…

Как будто не блуждал в тумане,

Да и вообще — не жил ещё…

 

И больше ничего не надо,

Чтоб жизнь и время ощущать —

Чтоб позабыть о старых гадах,

Но новых гадов не прощать.

 

И тотчас память моя чётко высветила осенние окна московских домов и роскошную квартиру крупного советского аппаратчика в районе Чистых прудов, куда я с поэтом Николаем Рубцовым был приглашён неким смутным любителем русской словесности на встречу с элитными, но пока не признанными градом и миром «гениями». Если честно, то ни Рубцова, ни меня, при нашем абсолютном безденежье, «гении» не вдохновляли, но вдохновляло отчётливо обещанное застолье, которое, с удовлетворением отмечу, не разочаровало, ибо не ограничилось жалким сухим вином и лимонадом.

А по ходу застолья молодые и средней потрёпанности «гении» яростно читали свои опусы, кто под гитару, кто под селёдку. И здорово читали. Как-то удивительно объёмно звучали напористые стихи с явным антисоветским душком и кукиши в адрес благодушной власти выскакивали из карманов и отчаянно отплясывали рок-н-ролл с потасканными музами московской «подпольной» богемы. Чтение и мелодекламация оппозиционных опусов сопровождалась выкриками: «Гениально!!! Браво!!! Шедевр!!!» и т.п.

Дошла очередь до Рубцова и до меня. Николай прочитал, ставшее ныне хрестоматийным: «Тихая моя Родина…», «В горнице моей светло…», «В минуты музыки печальной…».

Реакция публики была уничтожительной: «Перепевы Есенина — Исаковского… Отработанный пар русской классики… Подражание Тютчеву… Банальность», ну и т.п., не менее глупое и обидное. Нечто подобное перепало и в мой адрес, но, как ни странно, в более мягкой форме. А итог нашему выступлению жёстко подвёл некий плюгавый перестарок, явный главарь тусовки: «Прошло ваше время, ребята!.. Ха-ха-ха!». Уверен, будь с нами Иван Переверзин — и прочитай что-нибудь из своей ранней лирики, то услышал бы нечто типа: «Певец таёжных улусов… Покровитель дроздов и синиц… Мастер по ремонту сельхозтехники…», ибо московская поэтическая элита тех лет, впрочем, и нынешних, славилась и славится умением клеймить чуждое по духу и непостижимое их очужебившимся мозгам.

И как-то не впрок шла дармовая водка в тот вечер ни мне, ни Рубцову, как баня без воды и пара, — и малость ошарашенные и невыносимо униженные, мы, не прощаясь, покинули высокородное сборище грядущих «гениев».

 — Вот гады! Хозяева жизни, мать твою! — мрачно выругался Рубцов.

— Не гады, а гниды! И не хозяева жизни, а хозяева смерти! — возразил я товарищу.

— А знаешь, ты, наверно, прав… — задумчиво сказал Рубцов, резко, как нечто абсолютно бездарное, рубанул рукой осеннюю тьму и добавил с тихой усмешкой:

— Ишь ты, наше время прошло…

— Даже если наше время прошло, то их время никогда не настанет!.. — ободрил я Рубцова — и, как ни странно, не ошибся.

Где-то нынче все эти «гении», в каких пределах со своими «яростными» антисоветскими стишками и нагло-сакской безапелляционностью? Вне времени и вне поэзии, в общем, как говорил, великий Маяковский «… в окаменевшем дерьме!». А Николай Рубцов — классик на все времена! О себе, многогрешном, скромно умолчу, ибо совсем недавно совершенно случайно встретил некого Марка, одного из заводил тогдашних московских тусовок, который сквозь зубы поздравил меня не помню уж с чем, злобно посетовал на неправильный выбор времени и в звании вечного доцента растворился в осенней мороси, словно испугавшись строк Ивана Переверзина:

 

И вдруг мне непривычно станет,

покойно так и — хорошо…

Как будто не блуждал в тумане,

Да вообще — не жил ещё…

 

И больше ничего не надо,

Чтоб сердцем время ощущать,

Чтоб позабыть о старых гадах,

Но новых гадов не прощать.

 

Ну не виноват, не виноват Иван Переверзин, что на рубеже тысячелетий по неведомым нам метафизическим законам время выбрало именно его из сонма жаждущих оказаться на русском Парнасе. А, впрочем, виноват! Виноват, что родился поэтом, ибо истинный поэт — это всегда вина перед нечистью и чернью. И как сказал я когда-то, читая стихи Ивана Переверзина:

 

Не виноват, что стал поэтом,

Но виноват, что человек!..

 

И ещё вспоминаются мне непотребные, «лихие», в смысле лиха, девяностые годы, когда одуревшие от мнимой свободы, известные и малоизвестные стихобрёхи, заполонив литературное пространство, грохотали подобно пустым, тухлым бочкам по булыжной мостовой, до срыва ржавых обручей, до полной россыпи, с тупой уверенностью, что время выбрало именно их, и о которых я в сердцах сказал:

 

Бездарны, ну во всём до неприличия,

Но гениальны в мании величия!

 

Но не заглушил пустой, бессмысленный грохот смутного времени пронзительную музыку стихов Ивана Переверзина. Её услышали великие люди нашей эпохи — Илья Глазунов, Валентин Распутин, услышали настоящие поэты, композиторы и певцы. И в первую очередь, выдающийся русский композитор Александр Морозов, положивший на ноты шедевры Николая Рубцова, а вслед за ними лучшие стихи Ивана Переверзина. Ну разве может оставить равнодушным человека, слышащего сердцем музыку русского слова, вот это стихотворение:

 

Как в первый раз я слышу птиц,

шаги и говор пешеходов,

и зорко вижу без границ —

глубь золотую небосвода.

 

Вот что такое воскресать,

считай, что из объятий смерти,

когда лишь можно пожелать

совсем не сдохнуть в круговерти!

 

Ну а точнее, — ни-че-го!..

Поскольку разум,

                      как в отключке…

И мрак, по милости Его,

острей, чем горные колючки.

 

Но вот полоска то ль зари,

То ль утра, я ещё не знаю,

Но тихо чувствую внутри,

Там, где душа, что оживаю…

 

Потом — ну просто чудеса! —

день возникает, словно тайна,

таким, каким с ним полчаса

назад простился я печально…

 

О, жизнь родная, никогда

ты не была добра со мною…

Не потому ль моя беда —

не стала гробовой плитою?..

 

Или вот это трагически-оптимистическое:

 

                      ***

После смерти временной, после —

Треволнений, бьющих извне,

Я не где-то у радости возле,

А в её легкокрылом огне.

 

Подфартило, так подфартило, —

хоть пускайся в задорный пляс!

И пущусь, ведь от чёрной силы

свою душу не зря я спас.

 

Пусть душою не унижался,

но побитой собакой скулил…

В общем, если б не состоялся,

то давно б эту жизнь разлюбил…

 

А теперь помогу любому,

кто бессовестно бит судьбой, —

лишь бы время по-молодому

обернулось красой живой.

 

Мою душу Господь приметил, —

и пускай — на самом краю…

Но любовь я в страданье встретил

и поверил в любовь свою!

Или вот это страстно-проникновенное:

 

                       ***

Мне дождь упрямый не помеха —

пускай хоть сутки льёт и льёт.

Как будто солнечное эхо

на сердце молодо живёт.

 

Всё в этой жизни проходящей

с любовью надо принимать,

чтоб состояться в настоящем —

и свет грядущего познать!

 

Мой взгляд на жизнь, увы, не новый,

но выстрадан всем прошлым, где

я в поисках любви суровой —

горел в огне, тонул в воде!

 

И пусть простит меня Всевышний,

что не дорос до медных труб.

Но это, думаю, излишне,

когда я даже смерти люб!..

 

И если процитированные стихи ещё не положены на музыку, то уверен, что это время не за горами.

 

Истинная любовь не знает пределов, и в этом её главная сущность в отличие от страсти, чьи пределы во времени земном и неземном ограничены.

Кто мало любит, тому мало прощается. Смерть есть ложь в жизни человечества. Только любовь может противостоять смерти и победить её. Но как не проста эта победа! И порой цена победы — жизнь человека. Это чётко понимает Иван Переверзин, как поэт и как человек. Но не только понимает, но противостоит мировому злу в каждом своём стихотворении, ибо добро вечно, а зло — временно. И трагедийный накал его произведений не от безысходности планетарного бытия, а от стремления постигнуть истинную его природу, ибо зло не является явлением метафизическим. И если, порой, какие-то строки поэта взрывают сознание отчаянной откровенностью, например: «Как ни думай, но в злой несвободе эта жизнь, словно пуля в висок!», то не будем упрекать его в унынии, а вспомним вещие слова великого Александра Блока:

 

Простим угрюмство, разве это

Сокрытый двигатель его…

Он весь дитя добра и света,

Он весь свободы торжество!

 

И здесь стоит сказать об иллюзорном выборе между свободой и несвободой:

«Я выбираю свободу!» — велеречиво  исторг любимец московской тусовки, ловкий литературный шабашник и убогий, занудный бард Александр Галич, столетний юбилей которого недавно с помпой отмечала вся так называемая «прогрессивная» общественность, т. е. остатние шестидесятники — слухачи, стукачи, крысятники и их тупые последыши.

Надо же: «Я выбираю свободу!» И выбрал — убрался во Францию, чтобы злобно вещать на антисоветской радиостанции «Свобода» о том, как плохо жилось ему в России. Что-то не спешил он выбирать «свободу», когда огульно травили Пастернака, а получал Госпремию за сценарий фильма «Весна на Заречной улице» и за прочую халтуру, типа пьесы «Вас вызывает Таймыр», благополучно гулял в ресторанах Дома кино, ВТО и ЦДЛ — даже под одеялом пикнуть не удосужился в защиту опального гения. Но, по прошествии лет разразился гнусной мелодекламацией под гитару, слюняво оплакивая великого поэта, которому коммунистические злыдни якобы разрешили умереть в собственной постели, а не в ГУЛАГе. Впрочем, забудем об этом литературном пердухае ради красоты стиля и краткости изложения!

И всё же весьма удивительно, что во времена последние отец лжи как-то очень ловко внедрил в человеческое сознание и бессознание, что совесть и свобода как бы совершенно чужды друг другу.

А ведь совесть т.е. со-весть — глас Божий в душе человека и есть высшая свобода. Совесть можно иметь, можно не иметь, но никак не выбирать путём «демократического» голосования и прочего антисоветского бреда больных на голову оборотней.

Иван Переверзин как личность сложился в советские годы — и не в ресторанах Дома кино, ВТО и ЦДЛ, а с малых лет в тяжёлых крестьянских трудах — на скудной северной ниве, в бескрайней тайге, в ледяных бездорожьях, на грозных ленских берегах. И не выбирал свободу, жил, работал и творил не в угоду властям, а по совести, в отличие от сонма завистных стихобрёхов и прочей нечисти, которых строгое время безжалостно обратило в гнилую пыль, которым упорно мешала талантливо писать то советская власть, то антисоветская.

Ивану Переверзину, как истинному поэту, ничто не мешало жить честно, творить талантливо.

И на одном дыхании рождались светоносные строки:

 

          Божья вера

Зря надежду не тешу,

что в грядущем году

всё обдуманно взвешу —

и любовь, и беду, —

а потом, будто в воду,

окунусь с головой

в жизнь, что дарит свободу,

но уносит покой.

 

Вновь огонь вызываю,

как в бою, на себя,

но из тьмы воскресаю,

всё живое — любя.

Пусть в лицо гром и пламя,

пусть изранена грудь, —

озаряет, как пламя,

Божья вера мой путь.

 

Этим богоданным светом наполнены лучшие его стихи.

Как-то мне предложили составить Антологию русской поэзии конца  XX века и начала XXI-го. Я не раздумывая согласился — и… и… и… — чем дальше углублялся в работу, тем больше озадачивался. У большинства стихотворцев, чьи имена были на слуху, кто несокрушимо числился в известных современных поэтах, с великим трудом удавалось найти три-четыре стихотворения, более-менее выдерживающих проверку временем. И только с Иваном Переверзиным и ещё с немногими творцами у меня не было проблем, скорее, наоборот, ибо объём персоналий в антологии был строго ограничен. И это были поэты, следующие традициям русской классики. И не случайно первым литературным отличием Ивана Переверзина  стала всероссийская премия «Традиция», ныне почему-то недействующая. Впрочем, понятно почему, ибо засилье бесплодного постмодернизма перешло все грани разумного.

И вообще лукаво звучит: «известный современный поэт» или «видный поэт нашего времени»!.. Настоящая поэзия вне современности и так называемой, ха-ха-ха, злободневности (почему, однако, не добродневности?), настоящая поэзия всегда во времени вечном.

Во времени вечном живёт и творит большой русский поэт Иван Переверзин. До конца отдаёт себя слову отчему и вечности Божьей, ибо душой прозревает, что для Бога человек должен жертвовать решительно всем в этой жизни, что в истинной любви блаженнее отдавать, нежели получать.

И что сказал, то сказал!..

 

Лев КОТЮКОВ