22.04.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Неопубликованная поэта Олега ШЕСТИНСКОГО
опубликовано: 01-12-2018

Предлагаем вашему вниманию последнюю прижизненую поэму Олега Николаевича, которую недавно передала в нашу редакцию вдова писателя. Несмотря на то, что поэма была написана десять лет назад, она звучит на удивление современно...

 


 

1.

Как бы мечталось мне пробиться в душу,

а, может  быть, и вывернуть наружу

сегодняшнего пана-либерала!

(А накопилось у меня немало!)

Не для того, чтобы копаться в ней.

В России есть заботы поважней.

Но вычернить для общего обзора,

чтобы не ускользнул он от позора,

лишь о наживе алчно тщась своей.

Свобода — только для своих амбалов.

Он харч в себя вбирает всё ретивей,

чтобы елозить с девкой у кораллов

ямайки или где-нибудь подивей.

 

Нет, я хотел бы, словно на экране,

ущучить думы пана или пани —

не их жироутробия слепые,

а их в себе сокрытые воззренья

(не думы, верно, а поползновенья)

о русских,

   о грядущем,

       о России.

 

Я мню, что устыдился бы печально,

что Русь для них —

плац всенациональный.

Облопалась Европа до бровей.

Народ сторгуют в лавке за полушку

там, где обхолят либерала-душку,

на грудь нацепят цацку-побрякушку,

елейно подвывая, — мол, радей

Европе…

 

Отчий край с его ураном,

животворящей нефтью и борами

запродал по дешёвке… И карманам

его топорщиться… Он вечерами

луною будет любоваться с виллы,

а виллу в пасть — за отданные силы

ему вручили…

     Вилла-то с блоху

в сравнении с распроданной Отчизной…

Да что ему чужие, наши жизни?

Ему б для девок шубки на меху.

Ещё его обкурят словесами,

что он, пан-либерал, — мол, сам с усами,

и будут те слова, как наркота…

Ну, а народ — дурёха-простота!

 

Грядущее?

Грядущего-то нет

на той земле, что под святым Покровом

благославлялась честью сотни лет.

И небеса своим считала кровом.

Грядущее увидеть я хочу.

Да где оно?

За звонкую подачку

его службист возгромоздил на тачку

и отволок заморскому прыщу.

Запишет поле с рожью неудобной!

На стороне чиновника — закон.

И сбагрит. И его отбить попробуй!

— Жуй нашу неудобу, мистер Джон!

А мы зерно за золото закупим,

поскольку всех заморцев крепко любим…

 

Грядущее?

Да паны-либералы

забыли, как краснеют красноталы

под Вязьмой и Калугой…

Мчит в Москву

чтоб грязью, привезённой в саквояже,

заляпать златотканую главу.

Там лихо пан тот, обозвав нас пьянью,

тараща хмуро голову экранью,

заверещит:

— Пока не вымер люд,

Впрягись в телегу с этою державой,

отдай её иной державе бравой,

а там на свой манер перекуют!

И братство наших либералов новых

вручит ключи от русских врат тесовых,

чтобы отверзлись сворам густопсовым

глубины эти отчего добра.

А русскому — от бублика дыра.

 

А русские?

Они теперь до феньки!

Поскольку не у них в карманах деньги,

пан-либерал сегодня царь и бог.

Он не подпустит их на свой порог.

Их, русских, надо переплавить в топках,

чтобы коростой доблесть с них сползла.

А уж тогда в Европе и европках

пан-либералу их вершить дела.

 

Какие русские?

Когда их книги

глупы, не постмодерны, — суть вериги

для явно либерального ума.

Сплошная тьма!

Да их и нет сегодня.

Ну, может к сотне

между сексапильных,

на пошлость и на подлость изобильных

и есть… Там затесались.

Их атую,

Гони, как серн

до сбитых подчистую

их благородно-каменных копыт.

Духовную историю такую

Переживаю я.

Душа щемит.

 

Их сход — толчок,

в печати толи их.

 

2.

В еженедельнике «Гусь лапчатый», пером гусиным

(хоть Гусь-отец под пиренейским небом синим)

Россию русичей назвав дрянной поганкой,

гнусавят о Руси, сравнив её с путанкой,

честя чекистов воинские части,

чехвостивших в Чечне аулы за участье

в бандитских вылазках…

Свистят, что у народа,

неблагодарного, нахапана свобода

принюхиваться к снеди магазинной.

Закормленным печёнкою гусиной,

всласть обсюсюкивать разбойника — Гуся,

которого в силки пока словить нельзя.

В еженедельник — гнусный их гусятник —

гусиноклювый господин гулагник

вкряхтит, —

                   ткнёт злопыхательским пером.

И шарк — на мюнхенский аэродром.

А гусаки — фигляры всех мастей —

Гуся ждут во гнездовье из гостей,

Пусть и не председателем конгресса,

но густосального при их системе Креза.

Дразнить гусей — в ответе лишь: га-га-га…

Дразнить людей — себе нажить врага.

 

3.

Я знаю, что мои слова взъерошат

курчавого, ноздрястого плейбошу;

очкарика, владеющего Волгой;

и бесенят, чей выводок надолго

в навозе до синь-моря бродит.

 

Боже!

Ужели лизоблюды-либералы,

читавшие Некрасова и Блока,

настолько растворились в кислоте

заморской мишуры, что нет святого

уж ничего в их душах и сердцах.

Их мозг усох. На думы непригоден

о будущем России.

Заврались.

Им ложь уже не отличить от правды,

как свет от солнца или ад от тьмы.

 

4.

О, Русь моя!

Земля моих отцов!

Тебя топтали конники Батыя;

намаз творил на коврике в лугах

под городом Москвою крымский хан;

французы шли под барабанный бой,

как под орлиный клёкот, не предвидя

что клёкот обернется в стоны утиц.

 

Всего я ждал от властных нуворишей:

никчемности стратегов на Кавказе;

бандитов, зад влепивших в кресло мэра;

усохших академиков в штанах

от хилой жизни с бахромой по низу;

поэтов, что клепают свои книжки

на крохи от полуголодных пенсий;

и матерей безумных оттого,

что чад своих не выхолить в достатке.

 

Но что с тобой, Земля моя, чинили —

и в страшном сне не снилось никогда.

 

Ступая циркулем по мёртвой карте,

как по чешуйчатой змеиной коже,

министры, выскочки те с брегов Невы

часть — отделили для торгов заморских,

часть — для своих карманно-тайных нужд,

часть для селян: мол, копошись с сохою,

поскольку трактор за алтын не купишь.

 

Бери её, израильтянин хваткий;

арабский шейх, себя прохладой теша;

до недров падкий, хлюст-американец.

 

Как можно вычислить, подобно туше,

Русь по процентам?

Это ж не корова, —

когда её завалят в скотобойне,

высчитывают: кости, жир, мослы…

 

Нет неудобиц на моей Земле,

где каждый луг

                  крестьянским потом полит,

где даль и ширь затемнены крестами

и звёздами над братскими холмами.

 

Мне дорог каждый бугорок болотный,

где ягодка краснеет, как невеста;

где приосанился под шляпкой груздь;

где камыши высвистывают песню,

покачивая гордо шишаками;

где в детстве родниковая вода

ломила зубы мне и услаждала;

где лебедя распахнутые крылья

как латы прикрывают «неудобу».

 

Я плачу по земле, которой вскоре

шуршать в чужих руках…

 

Кто виноват?

А пальцем не укажешь!

И будет перст магнитной нервной

                                                            стрелкой

то в одного, а то в другого тыкать

то в третьего, а в целом — в сонм господ,

мне чуждых духом и миропорядком,

себя провозгласивших — либералы!

 

Да ведь они и осрамили

                                               Мать-Родину!

И будет им проклятье

не от людей, — от птиц, зверей, лесов,

от бабочек, от муравьев и пчёл, —

просвищут нехристи живую Русь

поживистым, нахрапистым заморцам.

 

А люд российский харкнет им в лицо!

Не плюнет, — харкнет грубо, бессловесно.

Да что с того?

Умоются и только!

 

5.

Маркиз де-Карабас из старой сказки

воссядет на законных двух процентах,

провереща покорно:

— Хватит, хватит…

 

Как бы не так! Прознал он наши нравы.

Он вытащит из кошелька тугого

змеино-ядовитую гадючку

придушит чуть и в ушлую ладонь

земельного чиновника прилепит.

 

И тот, как Кот, рванётся по дороге,

вынюхивая сладкие поместья

для заклинателя драконов — Карабаса.

 

И вдруг Кот углядит: снуют людишки,

руками машут, голосят лишь в рифму,

клянут друг друга, к сердцу прижимая

портфели или на тесёмках папки.

— Вы кто такие? — спросит Кот у них.

— Писатели! — один вознёсся гордо, —

Вы что, не уловили? Эти споры

о Родине, политике, искусстве,

о либералах или патриотах

нас с головою выдают, что мы

«соль нации»? А вы учёный Кот?

— Ну, не совсем, —

                    ответил Кот с усмешкой, —

Кот-коммерсант я. Как же прозывают

 посёлок ваш? Под ним домов руины,

тех, кому сёк Царь Иоанн их главы,

Клочковых родовитых род извёл…

А позже уж и мы здесь воцарились,

а имя — Переделкино ему.

 

— Так вот, — прервал Кот-коммерсант, —

                                                               отныне

владеть холмами, речкою, лугами

сосновым бором будет друг России,

маркиз де-Карабас.

— А мы куда? —

«соль нации» прошамкала, понурясь.

— А вы берите-ка в охапки папки

компьютеры свои и домочадцев,

архивы и иную дребедень

и в миг отсюда улетучьтесь, ибо

маркиз де-Карабас неподалёку.

— А как же быть с обителями Муз,

домами нашими?

— А разберите

вы их по брёвнышку,

себе на шею

взвалите и тащите кто куда.

— Мы протестуем! — жалко пропищали

отважные писатели.

— Смешны вы

со мною в перестрелке.

И будь не Переделкино отныне,

а Перестрелкино сие поместье!

— А, может, мы сгодимся для маркиза,

как братья новые, и наши хатки

не тронет он, французский либерал,

а мы его прославим, как Чубайса?

— Его уже прославил Шарль Перро,

а вас, быть может, он возьмёт в охрану,

садовники да мойщики сортира,

и разрешит писать, как мир чудесен.

— Спасибо и на том, — заверещали

одни писатели.

Ну, а другие —

стремглав во Кремль, туда их не пустили

и пригрозили розгами посечь

за то, что в экономике не смыслят.

А третьи стали ножики вострить,

конечно, перочинные, не боле…

— Плюют на вас, —

                     вздохнул Кот-коммерсант, —

плюют на вас те, кто страною крутят,

как кольцами на цирковой арене.

Закон для вас, как палка в зад…

Читайте —

Вас неудобицею очертили…

Как и Россию всю…

Вам в утешенье —

чирикать на ветвях свои сонеты,

и на пеньке высиживать роман…

 

Заплакали писатели и дружно

шеренгой выструнились вдоль дороги,

с поклоном ожидая кавалькаду

с маркизом Карабасом, богачём.

А некоторые залегли в канавы,

припав к игрушечным гранатомётам,

надеясь, что маркиза напугают.

 

Но тут случилось вот что: «Мерседес»

так навалился на трухлявый мостик,

что рухнул и маркиза придавил.

 

И помер он, французскими кудрями

покоясь на писательских ладонях.

 

Бог отсудил писателям пожить

ещё какой-то срок наедине

с кормящими их Музами.

Надолго ль?

 

И слух разнёсся, что его сынок,

наследник Карабаса, «Мерседеса»,

при родовом оставшись интересе,

спешит, как говорится,

со всех ног.

Писатели, конечно, впали в шок.

Кто их утешит при возникшем стрессе?

 

А там уж не маркизы, а хлыщи

распопятся по всей моей России,

и Родину — тогда ищи-свищи,

глазами ешь просторы полевые

вприглядку…

  По дензнаку на крючке

вооружит уду хапун заезжий.

И раскромсают Родину зловеще.

А там, где баксы, — там уж и молчок!

 

6.

Я прожил жизнь

и подлостью большой

назвал бы жизнь свою, когда бы ныне

смолчал, сфальшивил или утаил,

что не разрыв-трава, —

разрыв-Россия

мне снится в снах и наяву со мной.

 

7.

Я ждал.

Всё ждал от президента я,

что он свернёт с небесной горной трассы

на выверенных лыжах (ибо люди

не ходят по лыжне ни врозь, ни скопом).

Я ждал, что он пойдёт по большаку

с повадками и нравом славянина.

Да не идёт пока…

А срок уж минул…

Почти.

 

Я ждал от президента твердой воли,

что он сменил расхлябанного старца,

не для того, чтобы свистеть под флейту

не вышвырнутой прежней камарилье,

рассыпанной горохом по паркету

Кремлёвских залов…

Но не разогнал.

А срок уж минул…

Почти.

 

8.

Так что мне ждать?

А ждать мне, что на Клязьме,

под Сызранью, а, может быть,

                                        под Псковом,

в М