16.12.2018
От первого лица
Когда писатели в роли просителей Почему никого из писателей не пригласили выступить на пленарном заседании XXII Всемирного ...
Подробнее
Онтология Ивана Переверзина Истоки творчества писателя Но утешаюсь я от века тем, Что созерцаю образ мироз...
Подробнее
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
«Родник бессмертия» Вахтанга Абхазоу По инициативе Международного сообщества писательских союзов в Доме Ростовых с...
Подробнее
На самой высокой ноте якутские музыканты выступили в Мариинке, посвятив свой концерт основоположнику советской литературы Якути...
Подробнее
В Ялте прошёл IXМеждународный литературный фестиваль «Чеховская осень», одним из многочисленных соорганизаторов кот...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Неопубликованная поэта Олега ШЕСТИНСКОГО
опубликовано: 01-12-2018

Предлагаем вашему вниманию последнюю прижизненую поэму Олега Николаевича, которую недавно передала в нашу редакцию вдова писателя. Несмотря на то, что поэма была написана десять лет назад, она звучит на удивление современно...

 


 

1.

Как бы мечталось мне пробиться в душу,

а, может  быть, и вывернуть наружу

сегодняшнего пана-либерала!

(А накопилось у меня немало!)

Не для того, чтобы копаться в ней.

В России есть заботы поважней.

Но вычернить для общего обзора,

чтобы не ускользнул он от позора,

лишь о наживе алчно тщась своей.

Свобода — только для своих амбалов.

Он харч в себя вбирает всё ретивей,

чтобы елозить с девкой у кораллов

ямайки или где-нибудь подивей.

 

Нет, я хотел бы, словно на экране,

ущучить думы пана или пани —

не их жироутробия слепые,

а их в себе сокрытые воззренья

(не думы, верно, а поползновенья)

о русских,

   о грядущем,

       о России.

 

Я мню, что устыдился бы печально,

что Русь для них —

плац всенациональный.

Облопалась Европа до бровей.

Народ сторгуют в лавке за полушку

там, где обхолят либерала-душку,

на грудь нацепят цацку-побрякушку,

елейно подвывая, — мол, радей

Европе…

 

Отчий край с его ураном,

животворящей нефтью и борами

запродал по дешёвке… И карманам

его топорщиться… Он вечерами

луною будет любоваться с виллы,

а виллу в пасть — за отданные силы

ему вручили…

     Вилла-то с блоху

в сравнении с распроданной Отчизной…

Да что ему чужие, наши жизни?

Ему б для девок шубки на меху.

Ещё его обкурят словесами,

что он, пан-либерал, — мол, сам с усами,

и будут те слова, как наркота…

Ну, а народ — дурёха-простота!

 

Грядущее?

Грядущего-то нет

на той земле, что под святым Покровом

благославлялась честью сотни лет.

И небеса своим считала кровом.

Грядущее увидеть я хочу.

Да где оно?

За звонкую подачку

его службист возгромоздил на тачку

и отволок заморскому прыщу.

Запишет поле с рожью неудобной!

На стороне чиновника — закон.

И сбагрит. И его отбить попробуй!

— Жуй нашу неудобу, мистер Джон!

А мы зерно за золото закупим,

поскольку всех заморцев крепко любим…

 

Грядущее?

Да паны-либералы

забыли, как краснеют красноталы

под Вязьмой и Калугой…

Мчит в Москву

чтоб грязью, привезённой в саквояже,

заляпать златотканую главу.

Там лихо пан тот, обозвав нас пьянью,

тараща хмуро голову экранью,

заверещит:

— Пока не вымер люд,

Впрягись в телегу с этою державой,

отдай её иной державе бравой,

а там на свой манер перекуют!

И братство наших либералов новых

вручит ключи от русских врат тесовых,

чтобы отверзлись сворам густопсовым

глубины эти отчего добра.

А русскому — от бублика дыра.

 

А русские?

Они теперь до феньки!

Поскольку не у них в карманах деньги,

пан-либерал сегодня царь и бог.

Он не подпустит их на свой порог.

Их, русских, надо переплавить в топках,

чтобы коростой доблесть с них сползла.

А уж тогда в Европе и европках

пан-либералу их вершить дела.

 

Какие русские?

Когда их книги

глупы, не постмодерны, — суть вериги

для явно либерального ума.

Сплошная тьма!

Да их и нет сегодня.

Ну, может к сотне

между сексапильных,

на пошлость и на подлость изобильных

и есть… Там затесались.

Их атую,

Гони, как серн

до сбитых подчистую

их благородно-каменных копыт.

Духовную историю такую

Переживаю я.

Душа щемит.

 

Их сход — толчок,

в печати толи их.

 

2.

В еженедельнике «Гусь лапчатый», пером гусиным

(хоть Гусь-отец под пиренейским небом синим)

Россию русичей назвав дрянной поганкой,

гнусавят о Руси, сравнив её с путанкой,

честя чекистов воинские части,

чехвостивших в Чечне аулы за участье

в бандитских вылазках…

Свистят, что у народа,

неблагодарного, нахапана свобода

принюхиваться к снеди магазинной.

Закормленным печёнкою гусиной,

всласть обсюсюкивать разбойника — Гуся,

которого в силки пока словить нельзя.

В еженедельник — гнусный их гусятник —

гусиноклювый господин гулагник

вкряхтит, —

                   ткнёт злопыхательским пером.

И шарк — на мюнхенский аэродром.

А гусаки — фигляры всех мастей —

Гуся ждут во гнездовье из гостей,

Пусть и не председателем конгресса,

но густосального при их системе Креза.

Дразнить гусей — в ответе лишь: га-га-га…

Дразнить людей — себе нажить врага.

 

3.

Я знаю, что мои слова взъерошат

курчавого, ноздрястого плейбошу;

очкарика, владеющего Волгой;

и бесенят, чей выводок надолго

в навозе до синь-моря бродит.

 

Боже!

Ужели лизоблюды-либералы,

читавшие Некрасова и Блока,

настолько растворились в кислоте

заморской мишуры, что нет святого

уж ничего в их душах и сердцах.

Их мозг усох. На думы непригоден

о будущем России.

Заврались.

Им ложь уже не отличить от правды,

как свет от солнца или ад от тьмы.

 

4.

О, Русь моя!

Земля моих отцов!

Тебя топтали конники Батыя;

намаз творил на коврике в лугах

под городом Москвою крымский хан;

французы шли под барабанный бой,

как под орлиный клёкот, не предвидя

что клёкот обернется в стоны утиц.

 

Всего я ждал от властных нуворишей:

никчемности стратегов на Кавказе;

бандитов, зад влепивших в кресло мэра;

усохших академиков в штанах

от хилой жизни с бахромой по низу;

поэтов, что клепают свои книжки

на крохи от полуголодных пенсий;

и матерей безумных оттого,

что чад своих не выхолить в достатке.

 

Но что с тобой, Земля моя, чинили —

и в страшном сне не снилось никогда.

 

Ступая циркулем по мёртвой карте,

как по чешуйчатой змеиной коже,

министры, выскочки те с брегов Невы

часть — отделили для торгов заморских,

часть — для своих карманно-тайных нужд,

часть для селян: мол, копошись с сохою,

поскольку трактор за алтын не купишь.

 

Бери её, израильтянин хваткий;

арабский шейх, себя прохладой теша;

до недров падкий, хлюст-американец.

 

Как можно вычислить, подобно туше,

Русь по процентам?

Это ж не корова, —

когда её завалят в скотобойне,

высчитывают: кости, жир, мослы…

 

Нет неудобиц на моей Земле,

где каждый луг

                  крестьянским потом полит,

где даль и ширь затемнены крестами

и звёздами над братскими холмами.

 

Мне дорог каждый бугорок болотный,

где ягодка краснеет, как невеста;

где приосанился под шляпкой груздь;

где камыши высвистывают песню,

покачивая гордо шишаками;

где в детстве родниковая вода

ломила зубы мне и услаждала;

где лебедя распахнутые крылья

как латы прикрывают «неудобу».

 

Я плачу по земле, которой вскоре

шуршать в чужих руках…

 

Кто виноват?

А пальцем не укажешь!

И будет перст магнитной нервной

                                                            стрелкой

то в одного, а то в другого тыкать

то в третьего, а в целом — в сонм господ,

мне чуждых духом и миропорядком,

себя провозгласивших — либералы!

 

Да ведь они и осрамили

                                               Мать-Родину!

И будет им проклятье

не от людей, — от птиц, зверей, лесов,

от бабочек, от муравьев и пчёл, —

просвищут нехристи живую Русь

поживистым, нахрапистым заморцам.

 

А люд российский харкнет им в лицо!

Не плюнет, — харкнет грубо, бессловесно.

Да что с того?

Умоются и только!

 

5.

Маркиз де-Карабас из старой сказки

воссядет на законных двух процентах,

провереща покорно:

— Хватит, хватит…

 

Как бы не так! Прознал он наши нравы.

Он вытащит из кошелька тугого

змеино-ядовитую гадючку

придушит чуть и в ушлую ладонь

земельного чиновника прилепит.

 

И тот, как Кот, рванётся по дороге,

вынюхивая сладкие поместья

для заклинателя драконов — Карабаса.

 

И вдруг Кот углядит: снуют людишки,

руками машут, голосят лишь в рифму,

клянут друг друга, к сердцу прижимая

портфели или на тесёмках папки.

— Вы кто такие? — спросит Кот у них.

— Писатели! — один вознёсся гордо, —

Вы что, не уловили? Эти споры

о Родине, политике, искусстве,

о либералах или патриотах

нас с головою выдают, что мы

«соль нации»? А вы учёный Кот?

— Ну, не совсем, —

                    ответил Кот с усмешкой, —

Кот-коммерсант я. Как же прозывают

 посёлок ваш? Под ним домов руины,

тех, кому сёк Царь Иоанн их главы,

Клочковых родовитых род извёл…

А позже уж и мы здесь воцарились,

а имя — Переделкино ему.

 

— Так вот, — прервал Кот-коммерсант, —

                                                               отныне

владеть холмами, речкою, лугами

сосновым бором будет друг России,

маркиз де-Карабас.

— А мы куда? —

«соль нации» прошамкала, понурясь.

— А вы берите-ка в охапки папки

компьютеры свои и домочадцев,

архивы и иную дребедень

и в миг отсюда улетучьтесь, ибо

маркиз де-Карабас неподалёку.

— А как же быть с обителями Муз,

домами нашими?

— А разберите

вы их по брёвнышку,

себе на шею

взвалите и тащите кто куда.

— Мы протестуем! — жалко пропищали

отважные писатели.

— Смешны вы

со мною в перестрелке.

И будь не Переделкино отныне,

а Перестрелкино сие поместье!

— А, может, мы сгодимся для маркиза,

как братья новые, и наши хатки

не тронет он, французский либерал,

а мы его прославим, как Чубайса?

— Его уже прославил Шарль Перро,

а вас, быть может, он возьмёт в охрану,

садовники да мойщики сортира,

и разрешит писать, как мир чудесен.

— Спасибо и на том, — заверещали

одни писатели.

Ну, а другие —

стремглав во Кремль, туда их не пустили

и пригрозили розгами посечь

за то, что в экономике не смыслят.

А третьи стали ножики вострить,

конечно, перочинные, не боле…

— Плюют на вас, —

                     вздохнул Кот-коммерсант, —

плюют на вас те, кто страною крутят,

как кольцами на цирковой арене.

Закон для вас, как палка в зад…

Читайте —

Вас неудобицею очертили…

Как и Россию всю…

Вам в утешенье —

чирикать на ветвях свои сонеты,

и на пеньке высиживать роман…

 

Заплакали писатели и дружно

шеренгой выструнились вдоль дороги,

с поклоном ожидая кавалькаду

с маркизом Карабасом, богачём.

А некоторые залегли в канавы,

припав к игрушечным гранатомётам,

надеясь, что маркиза напугают.

 

Но тут случилось вот что: «Мерседес»

так навалился на трухлявый мостик,

что рухнул и маркиза придавил.

 

И помер он, французскими кудрями

покоясь на писательских ладонях.

 

Бог отсудил писателям пожить

ещё какой-то срок наедине

с кормящими их Музами.

Надолго ль?

 

И слух разнёсся, что его сынок,

наследник Карабаса, «Мерседеса»,

при родовом оставшись интересе,

спешит, как говорится,

со всех ног.

Писатели, конечно, впали в шок.

Кто их утешит при возникшем стрессе?

 

А там уж не маркизы, а хлыщи

распопятся по всей моей России,

и Родину — тогда ищи-свищи,

глазами ешь просторы полевые

вприглядку…

  По дензнаку на крючке

вооружит уду хапун заезжий.

И раскромсают Родину зловеще.

А там, где баксы, — там уж и молчок!

 

6.

Я прожил жизнь

и подлостью большой

назвал бы жизнь свою, когда бы ныне

смолчал, сфальшивил или утаил,

что не разрыв-трава, —

разрыв-Россия

мне снится в снах и наяву со мной.

 

7.

Я ждал.

Всё ждал от президента я,

что он свернёт с небесной горной трассы

на выверенных лыжах (ибо люди

не ходят по лыжне ни врозь, ни скопом).

Я ждал, что он пойдёт по большаку

с повадками и нравом славянина.

Да не идёт пока…

А срок уж минул…

Почти.

 

Я ждал от президента твердой воли,

что он сменил расхлябанного старца,

не для того, чтобы свистеть под флейту

не вышвырнутой прежней камарилье,

рассыпанной горохом по паркету

Кремлёвских залов…

Но не разогнал.

А срок уж минул…

Почти.

 

8.

Так что мне ждать?

А ждать мне, что на Клязьме,

под Сызранью, а, может быть,

                                        под Псковом,

в М