24.09.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Достояние страны. Мустай Карим
опубликовано: 02-07-2018

 

 

Выдающийся поэт современности, писатель, философ Мустай Карим (Мустафа Сафич Каримов) родился в грозовом 1919 году, когда коса второй послереволюционной осени докашивала оставшиеся патриархальные травы «Руси уходящей». Ещё гремели залпы Гражданской войны и через аул Кляшево, где издревле жили его предки, шли на Уфу тыловые военные обозы, догоняя Красную армию, добивавшую деморализованное воинство адмирала Колчака. Суровый 1919 год поставил окончательную точку кровавым столкновениям в наших краях, начиналась новая жизнь, тоже весьма непростая. Несмотря на все тяготы и лишения, молодая советская Россия уверенно вставала на ноги, и вместе с ней подрастал в деревне Кляшево будущий поэт, отразивший впоследствии в своих произведениях дух этого времени, биение людских сердец суровой эпохи. Любая грань новой жизни наполняла острый взор деревенского мальчишки восторгом. Он воспринимал мир открытым взглядом и доверчивой душой, как будто бы сам был участником появления первого трактора, водружения над сельсоветом красного флага, рождения неслыханного чуда — радио. Идеология справедливости входила в людей того поколения сама по себе, ибо устремления человека к лучшей жизни всегда накрепко переплетались с ней.

Для меня Мустай Карим — статья особая. Наверное потому, что любое его произведение, даже высказанное по случаю слово, приобретает глубинный смысл. Вековая народная мудрость, как влага в губке, скопилась в его сердце, и он по капле возвращает её в тот же народ.

Долгие годы, прожитые рядом с ним, дают мне право высказать тут самое сокровенное, чего не скажешь даже в личной дружеской беседе: он как человек — достойный сын своего народа и чрезвычайно честный, совестливый и ответственный художник — как писатель. Всё это в нём слито органически, естественно, без него не было бы Мустая Карима.

Как-то мы были с Мустафой Сафичем в подмосковном Доме творчества писателей. Глаза его были пронзительны, но до жути грустны. Понемногу разговорились.

«Каждому своё, Библия не лжёт, — вздохнул он горько. И после долгого молчания добавил: — Но эту политику я не приемлю».

После завтрака мы вышли в лес на лыжах. Вокруг высились заснеженные ели. Он остановился впереди и долго всматривался в смутные очертания подмосковных далей, подёрнутых морозным туманом.

«В лесу хорошо думается, — сказал он, дождавшись меня. — Так что давай на развилке лыжни разойдёмся в разные стороны. Будем думать по отдельности».

Я перебрался через глубокий овраг. Одолев крутой подъём, остановился посмотреть, по какой лыжне пойдёт Мустай Карим. Он стоял там же, потом махнул мне рукой и стал медленно углубляться в лес. Через мелкий кустарник оврага ещё долго мелькала его густая, усыпанная сединой шевелюра, сливаясь со снегом, что лежал на нижних ветках елей. И тут мне вспомнилась фраза, сказанная, кажется, Виктором Гюго, что для самовыражения политикам требуется толпа площадей, а писателю — одиночество и тишина. Оказывается, даже в лесу писателю необходимо побыть одному: там хорошо думается. Не потому ли на земле так мало думающих политиков и гораздо больше умных писателей?

В рабочем кабинете поэта висела давнишняя фотография. На ней три писателя, слава о которых звенела когда-то по всему Советскому Союзу: Чингиз Айтматов, Расул Гамзатов и он, Myстай Карим. Их тяготение друг к другу, взаимное уважение и любовь определились в те годы не столько национальной политикой великого государства, сколько искренней человеческой привязанностью сердец, родством душ. Потом все трое оказались на переломе двух эпох.

Как-то зимой, отдалившись от жизни бренной, мы прибились к любимым берегам подмосковного Дома творчества в Переделкино. Здесь же и Расул Гамзатов, и наш поэт Муса Гали. В столовую и на прогулки они ходили все вместе.

«Три богатыря!» — встречаясь с ними, говорил я. Они улыбались.

Во время прогулок в их тихих беседах особых вспышек мысли не было. Вся их энергия осталась за рабочим столом, и потому все трое старались говорить не о глубинных проблемах, мучающих умы и души, а о простых обыденных вещах. Изредка Расул Гамзатов пытался острить, но и шутки в наше время тоже крутятся вокруг политических тем.

«У меня нет сплочённости вокруг родного правительства, — щуря узенькие глаза, улыбался Гамзатов. И продолжал: — В Россию мы добровольно не входили, но выходить из неё добровольно не собираемся…»

Когда я заговорил о том, что вот мы с Мустаем Каримом в своё время отказались баллотироваться в депутаты российского Верховного совета, дагестанский поэт снова попытался пошутить:

«А мне надо было: депутатство для меня — защита от пуль недругов. А Мустай, он, конечно, как всегда, поступил мудро…»

Я понимаю: Мустафе Сафичу в те годы было не до депутатства. У него, как и у дагестанского друга Расула, не было «сплочённости вокруг родного правительства».

Общение с Мустаем всегда приятно. Там же, в Переделкино, за вечерним чаем мы доверительно беседовали обо всём на свете. Душа у него абсолютно нараспашку, говорил о себе такие вещи, о каких близким друзьям и то не всегда рассказывают. Вспоминали живых и ушедших из жизни друзей-приятелей, в особенности наших общих друзей, таких как Габдулла Ахметшин. Меня всегда удивляла их дружба. Один — величина, талант и глыба, другой — рядовой драматург. Бывая у Габдуллы Габдрахмановича на улице Пушкина, я слышал от него только тёплые и хорошие слова о Мустае. Карим платил драматургу тем же. Даже эту двухкомнатную квартиру выбил для него он. В Уфе мне кто-то говорил, что Ахметшин раненого Мустая вытащил на себе с поля боя. Правда это или нет, сейчас не имеет особого значения. Главное то, что они тихо, как-то незаметно стороннему глазу дружили.

В русской классике трудно найти аналог самобытному творчеству Мустая Карима. Можно, конечно, ощутить и увидеть в его творениях и пушкинский дух, и тютчевскую философичность. Сам же поэт с чувством высочайшего уважения относился к творчеству своего собрата, выдающегося русского поэта Александра Твардовского. Но сказать, что он башкирский Твардовский, будет неверно, ибо Мустай Карим, он и есть Мустай Карим — первый башкирский литератор, кто вышел на дорогу мировых достижений словесности.

 

Александр ФИЛИППОВ

 

 

Навеки тебе я благодарен, русский брат...

 

            Россиянин

Не русский я, но россиянин. Ныне

Я говорю, свободен и силён:

Я рос, как дуб зелёный на вершине,

Водою рек российских напоён.

 

Своею жизнью я гордиться вправе —

Нам с русскими одна судьба дана.

Четыре века в подвигах и славе

Сплелись корнями наши племена.

 

Давно Москва, мой голос дружбы слыша,

Откликнулась, исполненная сил.

И русский брат —

                         что есть на свете выше! —

С моей судьбой свою соединил.

 

Не русский я, но россиянин. Зваться

Так навсегда, душа моя, гордись!

Пять жизней дай!

                             Им может поравняться

Моей судьбы единственная жизнь.

 

С башкиром русский — спутники в дороге,

Застольники —

                              коль брага на столе,

Соратники — по воинской тревоге,

Навеки сомогильники — в земле.

 

Когда же целовались, как два брата,

С могучим Пугачёвым Салават,

В твоей душе, что дружбою богата,

Прибавилось любви, мой русский брат.

 

Не русский я, но россиянин. Чести

Нет выше. Я страны советской сын.

Нам вместе жить и подниматься вместе

К сиянию сверкающих вершин.

В душе моей — разливы зорь весенних,

В глаза мои луч солнечный проник.

На сердце — песня радости вселенной,

Что сквозь века пробилась, как родник.

 

И полюбил я силу в человеке,

И научился радость жизни брать.

За это всё, за это всё — навеки

Тебе я благодарен, русский брат.

 

Ты вкус дал хлебу моему и воду

Моих степей в живую обратил,

Ты мой народ, для радости народа,

С народами другими породнил.

 

Не русский я, но россиянин. Зваться

Так навсегда, душа моя, гордись!

Десятку жизней может поравняться

Моей судьбы единственная жизнь.

Перевод М.Дудина

 

 

         Русская девочка

Глотая пыль, глотая гнев и горечь,

В поту солёном, в гари и пыли,

На вспененных конях, с жарою споря,

Мчим на закат, пылающий вдали.

 

У дома, развороченного танком,

Чадит бревно последнее. И там

Стоит девчушка, чёрный чад глотая,

Взгляд устремив опустошённый к нам.

 

Вдруг встрепенулась: «Наши, наши, наши!..»

Махнула нам рукой издалека

И улыбнулась. Средь золы и сажи

Была улыбка детская горька.

Была душой России та девчушка,

Цветком,

                 что никогда не отцветёт.

Её улыбка —

                        днём была грядущим,

Который к нам через Берлин придёт.

 

 

              Два бокала

На стыке лет, в чаду горящих дней,

Нас двое на холодном дне окопа.

На трассы пуль,

                                на сполохи огней

Взирая в небо воспаленным оком,

 

Бокалы дважды наливали мы —

По самой сладкой и по самой горькой.

И выпили до дна,

                                   заели коркой

Сухого хлеба из своей сумы.

 

Бокал мы первый пили за страну

И за любовь к земле благословенной,

За матерей,

                      за их благословенье,

И за невесту каждый пил свою.

 

Второй бокал был горек, словно яд

Презрения и гнева к супостатам.

Мы выпили его за боль утрат,

За нашу месть, за скорую расплату.

 

Бокалы дважды поднимали в час,

Когда уходит старый год из жизни.

Мы дважды поклялись своей Отчизне

Быть беспощадными…

                          И не сомкнули глаз.

Перевод Г.Шафикова

                           *   *   *

Мне первые хлопья ложатся на плечи,

Стою на чужом берегу

И вновь вспоминаю далёкий тот вечер,

Черёмуху в первом снегу.

 

В тот вечер к губам твоим

                                          липли снежинки

И я прикасался тайком.

Дорогою счастья бежала тропинка,

Покрытая первым снежком.

 

Мой путь был нелёгок,

                                     далёк и тревожен,

Немало прошёл я дорог!

Но губ твоих жарких милей и дороже

Найти ничего я не мог…

 

 

                             *   *   *

Долгая жизнь и короткая старость…

Думалось, этого хватит вполне.

…Ведать не ведаю,

                                    сколько осталось —

Дольше, чем нужно, не надобно мне.

 

Мера важна.

                        И бессмыслен избыток,

Коль через край наливаешь вино:

В землю уйдёт он,

                                  желанный напиток,

В землю уйдёт,

                             пропадёт всё равно…

 

Жизнь через край…

                        Нет, дожить до мгновенья

Я не хочу, и на этом стою,

Чтоб от своей же шарахаться тени,

Чтобы о тень спотыкаться свою…

                         *   *   *

Друзья, я всё чаще терзаюсь, гадая:

Так что же оставлю вам, вас покидая?

Оставлю вам Солнце без шрама

                                                      и трещины

И Землю, что тоже вам мною завещана.

 

Оставлю — и старым и малым в угоду —

Горячий огонь и текучую воду…

И Землю, и Солнце, и воду, и пламя.

О прочем — извольте заботиться сами.

Перевод Е.Николаевской

 

 

       Цветы на камне

Ты пишешь мне в печали и тревоге

Что расстоянья очень далеки,

Что стали слишком коротки и строги

Исписанные наскоро листки,

 

Что дни пусты, а ночи очень глухи

И по ночам раздумью нет конца,

Что, вероятно,

                             в камень от разлуки

Мужские превращаются сердца.

 

Любимая, ты помнишь об Урале,

О синих далях,

                             о весенних днях,

О том, как мы однажды любовались

Цветами, выросшими на камнях?

 

У них от зноя огрубели стебли,

Перевились в колючие жгуты,

Но, венчики пахучие колебля,

Цвели всё лето нежные цветы.

 

Когда бы сердце впрямь окаменело

Среди боёв без края и числа,

Моя любовь, которой нет предела,

Цветами бы на камне расцвела.

Перевод В.Тушновой

 

 

Эту песню мать мне пела

Эту песню мать мне пела,

На руках меня качая,

Эту песню мать мне пела,

В путь-дорогу провожая.

 

Мать мне пела эту песню —

Мы давно расстались с нею…

И чем дальше голос милый,

Тем звучит он всё слышнее.

 

«Пламя вырастет из искры —

Знают люди,

Но коль искра улетает —

Пепел будет.

 

Если капля ляжет к капле —

Будет море.

Если ж капля одинока —

Сгинет вскоре.

 

Пролагают вместе люди

Путь широкий.

След травою зарастает

Одинокий.

 

Коль в полях цветы пестреют —

Хвалят люди.

А один цветок на тропке

Смятым будет.

 

Помни: слава — не находка

На дороге.

На ветру один потухнешь

Без подмоги.

 

Каплей будешь только в море

Ты живою…

Пусть твой след не зарастет

Глухой травою!»

 

Эту песню мать мне пела,

На руках меня качая,

Эту песню мать мне пела,

В путь-дорогу провожая...

Перевод Е.Николаевской

 

 

                          *   *   *

Я белый лист кладу перед собой

Бумаги чистой

И чёрный карандаш, что к ней судьбой

Навек причислен.

Карандаши придётся очинить,

Берясь за дело.

Но не спеши, рука моя, чернить

Лист этот белый!

 

Бумага белая! Огонь ли, лёд —

Что в ней таится?

Она — судьба ребёнка, что вот-вот

Сейчас родится…

 

На белом — чёрный карандаш подряд

Чего ни чертит!..

Недаром — всё на свете, говорят,

Бумага стерпит.

 

И радостную весть, и всякий вздор,

И труд учёный…

На белом пишет смертный приговор

Тот стержень чёрный.

 

Мольбу о снисхожденье пишут здесь,

Отмену срока:

Помилованье в этом мире есть —

Не так жесток он…

 

Указ о мире. О войне приказ —

Всё чёрным, тем же,

И смотрит мир, не отрывая глаз,

На кончик стержня…

 

Любимая!.. Здесь белый снег в тиши

Замёл всё снова…

По белому ты чёрным напиши

Одно лишь слово:

«Люблю…»

Перевод Е.Николаевской

 

 

                    *   *   *

Всегда тревожно и несмело,

Когда в дорогу провожать,

Ты говоришь, что не успела

Мне слово нужное сказать.

 

В нём всё: горенье и надежда,

Любовь, согретая в груди, —

Вся ты.

Всё то, что было прежде,

И всё, что будет впереди.

 

И я хочу, чтоб ты сказала

В последний час, в душе храня,

То, что несказанным осталось

И самым нужным для меня.

Перевод М.Дудина

 

 

                      *   *   *

Я немало тайн природы знаю:

Как родится туча грозовая,

Как зерно, набухнув, прорастает,

Как металл к металлу прирастает.

 

Отчего синице не поётся

За морем —

                        не скрыто от меня,

Отчего влюблённым удаётся

Видеть звёзды среди бела дня…

 

И поэтому с природой вместе

Плачу я и вместе с ней смеюсь…

Тайнами — по совести, по чести —

Я делюсь со всеми, не таюсь…

 

Но особой тайною отмечен

Человек… Я знаю, отчего

Род людской непреходящ и вечен,

В чём секрет бессмертия его,

 

И делюсь той тайной в тишине

Лишь с одной. И лишь наедине.

Перевод Е.Николаевской

 

 

               *   *   *

Я уехал, ты осталась,

И дорога далека.

Плачешь, верно? Ты ведь малость

На слезу у нас легка.

 

А ведь было — без печали,

Рядом мы, и ночь в упор;

Был я молод и отчаян

Всем громам наперекор.

 

От любви хмелел до дури,

Путал с полночью рассвет,

Не слыхал бы, если б буря

Расколола белый свет!

…Я один. Не половина,

Лишь на четверть только я,

По колено вязну в глине,

Груз тоски своей неся.

 

В думах сердце оголилось!

Тень распалась на траве,

Тучка в небе разделилась,

И сквозь слёзы вижу — две.

 

Я уехал, ты осталась,

Расстояний груз несу…

Вот и я, как оказалось,

Тоже лёгок на слезу…

Перевод И.Снеговой

 

 

                          *   *   *

Говорят, сотворил тебя некогда Бог

Из кривого ребра.

Говорят, у него не нашлось

Под рукою д