17.07.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Владимир Муссалитин. Поездка в Спасское. Глава из романа
опубликовано: 17-04-2018

 

 

Владимир МУССАЛИТИН

 

Поездка в Спасское

глава из романа «AVE MARIA», который готовится к изданию в издательстве «Художественная литература»

 

Генерал Зубков имел давнюю привычку вставать вместе с солнышком. Точнее, не позже шести, как это и водится у тех, кто жизнь свою связал с армейской службой. Если просыпался раньше, всё равно не давал себе зря залёживаться. Вставал быстро, решительно, разминал полусонное тело знакомым армейским комплексом, который и теперь не был в тягость, несмотря на полновесных шесть десятков лет. Энергично проделывал все упражнения, затем переменный бодрящий душ. Привычная чашка овсянки, бутерброд с сыром-колбаской, крепкий кофе. И — вперёд.

Сегодня он поднялся в пять, чтобы успеть до того, как начнёт припекать июльское солнышко, преодолеть большую часть пути, непременно миновать Чернь, а там до знаменитой тургеневской усадьбы рукой подать… Нынешняя дорога лежала именно туда, в усадьбу Ивана Сергеевича, который, признаться, нравился Зубкову больше других писателей. Из отечественных именно Тургенев. Из зарубежных — Хемингуэй. Нравились оба автора тем, что в них чувствовалась настоящая мужская жилка, если не сказать точнее, мужицкая сила. Да и как не нравиться. Оба были по-мужски красивы, да и жили красиво, любя всё живое, природу, по-настоящему предаваясь тому, что заложено в мужскую натуру — уметь прекрасно охотиться, преследовать, а затем и добыть дичь, какой бы ловкой и стремительной та не была. Будучи неплохим охотником, генерал ценил эту страсть и у других.

Увлечение великих писателей было Зубкову сродни, более того, он чувствовал с ними самую тесную, кровную связь, будучи уверен, что и тот и другой имели — не могли не иметь! — отношение к его профессии. Правда, в официальных источниках он пока что не нашёл доказательств своим предположениям. Однако у Зубкова были основания полагать, что оба писателя состояли в той потаённой драгоценной касте резидентов (или как её там не обозначь), так и оставшихся нераскрытыми до своего последнего часа. Что Хэм с его странствиями из одной страны в другую, что Тургенев с его непоседливым образом жизни, с постоянными разъездами по стране и за рубежом…

Зубков часто раздумывал над судьбой именитого соотечественника. В чём-то даже сочувствовал ему, но кое за что в душе и корил. К примеру, за то, что такой мудрый, видный, уважаемый во всех отношениях мужчина, вместо того чтобы у себя на родине увлечь достойную особу, выбрал заграничную гусыню, которую, по мнению генерала, уж красивой никак нельзя назвать. Эх молодость-молодость… Да и что было спросить с двадцатипятилетнего щёголя, повесы, даже в известной мере донжуана, неспешно процеживающего во время долгих прогулок вдоль парижских бульваров довольно-таки заинтересованные взгляды встречных дам. Да и как было этим дамам не засмотреться на почти двухметрового красавца отличного телосложения в добротно пригнанном дорогом костюме с искрой?

Это когда ещё встретится Ивану Сергеевичу Мария Гавриловна Савина? Когда ёкнет сердце седого льва, изрядно потрёпанного жизнью и всевозможными житейскими обстоятельствами? Когда? Почти на склоне лет. Тогда уже позади останется и швея, недолгие отношения с которой так некстати осложнили его жизнь рождением девочки Пелагеи, которая, осознав свои права, вдруг решит побороться даже не столько с отцом, сколько с той бесовской колдуньей-полукровкой, обворожившей добропорядочного человека и отодвинувшей её мать, пусть скромную швею, от родного отца, всемирно известного писателя…

Жаль, жаль, что так поздно встретилась Ивану Сергеевичу Мария Гавриловна Савина. Очень жаль… Но и спасибо, что встретилась. Хоть на самую малость, да согрела душу старого человека, который вынужден был в одном из писем признаваться, что остался на краешке чужого гнезда. И чего стоило подобное откровение при его-то гордыне! Жаловаться молоденькой женщине на свою невесёлую стариковскую долю. Хотя какая там старость! При этой неожиданной мысли Зубков несколько даже оторопел, прикидывая годы жизни классика. Тому же Ивану Сергеевичу было отмерено всего шестьдесят четыре, а ко времени встречи с Савиной ему ещё и шестидесяти не было…

Что же до связи Тургенева и Виардо, то Зубкову многое казалось сомнительным в этих романтических отношениях. И сомневался долго, до тех самых пор, пока не допустил мысли, что Полина Виардо, без сомнения не на шутку влюблённая в русского богатыря и кудесника слова, могла преспокойно поработать на него и как на резидента, разумеется, даже не подозревая этого… Для Ивана же Сергеевича, если допустить версию, что он работал на соответствующую российскую службу, Полина оказалась весьма ценной находкой. Прекрасно играет и поёт, свободно владеет испанским, французским, вращается среди влиятельных деловых людей, затем охотно за чашечкой кофе или бокалом шампанского, которое обоим не противопоказано, невзначай одаривает своего замечательного во всех отношениях русского друга столь необходимой и полезной информацией…

Могло же быть так? Могло… Известно, чем закончился для Франции 1812 год. Но известно так же и то, что серьёзное поражение долго не забывается тем, кто потерпел его. И правитель, и государство, проигравшее в войне, всегда ищет да и будет искать отмщения, чтобы отплатить за горькое поражение, за выпавшие страдания… Победителю же, что, к сожалению, не всегда берётся в толк, нужно держать уши на макушке. Надо иметь надёжную сеть информаторов…

В той же биографии Ивана Сергеевича присутствует короткая запись, что тот недолгое время работал в Министерстве внутренних дел. А дела внутренние, как правило, тесно переплетены с внешними. Как, к примеру, объяснить тот факт, что после службы в министерстве у молодого и не больно богатого человека из провинции (матушка Варвара цену денежке знала и не позволила бы так беспечно транжирить копейку) следуют разъезды за разъездами. И всё по странам Европы. Что он там и для кого искал? И что в конечном счёте нашёл?

Однако сколь много тайн так и останутся тайнами на веки вечные, которые никому не дано разгадать…

— Никому и никогда, — выдохнул с особым чувством изумления Зубков, беспокойно пройдясь казанками пальцев левой руки по слегка приспущенному боковому стеклу.

То, что сделал Тургенев как выдающийся литератор давно и хорошо известно просвещённому миру. А что принёс он на алтарь своему Отечеству как облечённый тайными полномочиями, о которых и положено-то знать лишь единицам да возможно одному лишь Всевышнему, можно лишь догадываться.

Но даже если отмести предположение о причастности Ивана Сергеевича к службе, которая занималась внешней разведкой, всё равно не может не изумлять, сколько времени, трудов и забот отдал он, чтобы, по его же признанию, сделать творения русской культуры достоянием всего цивилизованного мира. А всё интересное, созданное западными современниками, имеющее хоть какое-то значение для прогресса, дальнейшего развития культуры, сделать достоянием русского читателя и зрителя… И как же было Ивану Сергеевичу не войти в тот «кружок пяти», стать равноправным его членом, сидеть за одним столом и вести непринуждённые беседы с такими знаменитостями, как Доде, Флобер, Золя, Гонкур и впоследствии примкнувший к ним Мопассан, объявивший себя учеником господина Тургенева…

В этой поездке, как и в прежних, Зубкова сопровождал старший офицер Быков, отличавшийся от других подчинённых своей постоянной молчаливостью, даже если не сказать угрюмостью. Быков был из той людской породы, из которой при всём желании лишнего слова не только не вытянуть, но и выбить невозможно. Да и славно! Даром что ли говорится: молчание дороже золота. А это качество для тех, кто числится по их ведомству, пожалуй, самое главное.

Ещё садясь в машину, крепко сработанную, с отличным форсированным движком «Волгу», Зубков по давней привычке намеревался разместиться на переднем сиденье, рядом с водителем, капитаном Бурматовым, но старший офицер Быков упредительно открыл заднюю дверцу позади водителя, тем самым молчаливо напомнив о соблюдении требования, которое с недавних пор, а именно после гибели первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Петра Машерова, было предписано им, высшим должностным лицам страны.

Гибель замечательного человека, доказавшего своё мужество в партизанской борьбе в белорусских лесах в годы Великой Отечественной, а затем и в трудоёмкой послевоенной работе, вытягивая разрушенную республику и таки вытянувшего её, потрясла многих. Потрясла своей неожиданностью, своей нелепостью. Так не должно было быть. Не могло. Сознание протестовало против этой неоправданной, непредсказуемой гибели. Почему первый человек республики отправился в поездку без машины сопровождения? Почему сел на переднее сиденье рядом с водителем, пренебрегая установленным правилом? И как так случилось, что на пустынной просёлочной дороге перед правительственной машиной неожиданно вырос трёхосный самосвал. Почему? Очень много возникало этих самых «почему?».

А может, и вырос этот самосвал, гружённый доверху колхозной свёклой, потому, что это кому-то было нужно? Зубкова никто не надоумил озадачиться этим вопросом. Да и кто бы из сослуживцев, близких друзей по службе, с кем иногда приходилось делиться сокровенным, мог бы заронить подобную мысль? Опасное, весьма опасное предположение, но оно давно уже преследовало Зубкова. А может, кто-то из тех, что числился в резерве на должность первого секретаря ЦК Компартии республики и уже изрядно притомился в этом долголетнем ожидании, мог предусмотреть встречу грузовика, гружённого колхозной свёклой, с правительственной машиной на пустынной просёлочной дороге? А может, это и вовсе не происки заждавшегося соперника?

А быть может, это никогда не высказанная вслух, но верно угаданная мысль самого главного человека в стране, который, конечно же, не мог не думать как о своём преемнике, так и о сопернике, тайно примеряющемся к его креслу? Зачем ему, уставшему от многотрудных государственных забот, вместо того чтобы спокойно спать-почивать в ночные часы, подкармливать прожорливую тварь-бессонницу своими тревогами, сомнениями. Зачем?

Да, дорога есть дорога, раздумывал Зубков, наблюдая за быстро мелькающим за окном пейзажем. Чего только не приключится в дороге… Та же недавняя история с самим генсеком, который нередко любил на досуге порулить, к чему и подбивали томившиеся в бездействии прекрасные авто, одно лучше другого, теснившиеся в генсековском гараже, — подарки коллег из братских партий, ценивших страсть генерального к хорошей машине. Знакомый генерал из «девятки», как-то доверительно обмолвился: такой великолепный линейки, как в гараже генсека, ему доселе видеть не приходилось: «Бьюик», «Порше», «Линкольн», «Мерседес», «Вольво»…

Так вот в тот день генеральный секретарь, ценивший хорошую машину и любящий приличную езду, у себя, на дальней завидовской даче, сел в «Мерседес» — подарок то ли, партайгеноссе Эриха Хонеккера, то ли кого-то ещё из немецких товарищей. Народная молва тотчас отозвалась на немецкий презент генсеку. Будто бы на одной пресс-конференции на Западе Леонида Ильича спросили: хорошо ли живётся российской интеллигенции? На что он ответил, что ему только посчастливилось сесть за руль подаренного «Мерседеса», а шахматист Карпов с артистом Высоцким давным-давно на таких раскатывают. И это только в Москве. А страна-то у нас большая. Взять хотя бы Тбилиси и Ереван. Так что оценить широту вкусов нашей интеллигенции весьма непросто…

И вот в тот солнечный сентябрьский денёк сел генсек в свой лазурного цвета «Мерседес» и двинулся по хорошо знакомой дороге в сторону Твери. Ехал нормально, не более восьмидесяти, но машина сопровождения, что шла впереди, совсем некстати стала почихивать и водителю пришлось мало взять к обочине, ну и генсек — нет бы тоже приостановиться! — видимо, ради куража обошёл машину сопровождения. И чуть ли не на свою беду. Выскочивший из-за поворота раздолбаный «УАЗик» ещё самую малость и влетел бы в генсековский «Мерс».

Вряд ли бы остался невредимым дорогой немецкий подарок, а возможно и наш генсек, ибо на «Мерсе» той защитной брони, что имелась на «членовозе», как прозвали в народе «ЗИЛы», закреплённые за членами Политбюро, не было. Однако наш умелец из «девятки», вмиг оценил обстановку, ударил по газам заартачившейся «Волжанки», с ходу обошёл генсековский «Мерс» и подставил бок своей лайбочки тому «УАЗику». Слава Богу, обошлось без жертв, но тот парень из «девятки» крепко повредил левую руку. Да и вскоре после возвращения из госпиталя был уволен. Не потому, что стал чуть ли не инвалидом, а потому, что оставил без прикрытия того, кого должен был надёжно охранять и беречь от всяких непредвиденных обстоятельств…

Зубков любил дорогу. Нередко, когда подолгу приходилось торчать на службе, остро завидовал сослуживцам, то и дело выпархивающим в ближние или дальние командировки. В эту поездку Зубков, признаться, мог бы и не ехать. Было кому из сотрудников местного Комитета присутствовать на мероприятии. Обычный праздник, устраиваемый музеем-заповедником, на сей раз был посвящён и не больно-то существенной дате, а именно приезду в гости к Ивану Сергеевичу в Спасское-Лутовиново именитой актрисы Савиной, в честь которой на территории усадьбы по указанию хозяина был вырыт пруд…

Доподлинно было известно, кто приглашён и кто именно ожидается из гостей на запланированном мероприятии. Из иностранцев ждали двух французских лётчиков из эскадрильи «Нормандия — Неман», той самой, которая после освобождения Орла от немцев была сформирована на орловской земле. Лётчики по приглашению местных властей гостили в городе и Спасское-Лутовиново органично вписывалось в их культурную программу. В знаменитую усадьбу были приглашены также и болгары из Разграда — города-побратима Орла.

Что до отечественных гостей, то ожидались и первый секретарь обкома партии, и именитый художник, автор исторической диорамы, и некоторые из областных начальников, с которыми Зубков был знаком со времени прежних своих приездов в знаменитую усадьбу.

При въезде в Чернь, Зубков слегка тронул плечо капитана Бурматова, попросив того притормозить у городского рынка.

— Надобно отовариться! — пояснил, поймав вопросительный взгляд старшего офицера Быкова.

Тот уже намеревался выйти из машины, но Зубков опередил его, легко соскользнув со своего заднего сиденья, прихватив лёгкую белую кепчонку, озорно приторочив её на затылок. Быков как тень вырос за спиной в белой, как и у шефа, рубашонке, с таким же коротким рукавом.

— Чур, — заметил Зубков, — прежде чем купить, стоит поторговаться. Это же рынок…

Быков согласно кивнул.

Он знал, что Зубкову нравилось заглядывать на рынки-базары, которые в любом большом или малом городе, как считал он, могут сказать о многом. И прежде всего о том, как и чем живут люди. В самом прямом смысле слова. Зубков был убеждён, что свой рабочий день каждый уважающий себя руководитель района или области должен начинать не с просиживания у телефона в ожидании звонков, а именно с короткого визита на тот же рынок или же базар, с беглого взгляда на торговый прилавок… Идеология важна, нужна. Её никто не отменял, но вряд ли она пойдёт впрок голодному человеку.

Правда, от голода народ давно уже не страдает. Но правда и то, что до изобилия ещё далековато. Как, впрочем, и до коммунизма, о котором прежний первый секретарь ЦК, большой поборник внедрения на российские поля кукурузы в известном выступлении на очередном съезде партии заявил, что нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме. И эти его слова кое-где поспешили отлить в металл и выставить на всеобщее обозрение.

Какое там нынешнее, дай-то Бог, чтобы внуки-правнуки увидели этот коммунизм… Всё что-то нет-нет, да и мешает приблизить и осуществить эту вековечную мечту человечества. То внутренние, то внешние враги, то иные проблемы. Всё чего-то недостаёт. То большого, то малого. Потому-то стыдливо всё реже и реже с высоких трибун стали говорить о коммунизме, введя в оборот более щадящее выражение, а именно: очередной этап строительства социализма, в который вступила страна в своём продвижении к намеченной цели. Тут Зубков невольно усмехнулся, вспомнив недавний разговор с коллегой из Оренбурга, который сказал, что над зданием известного в стране артиллерийского училища, умудрились водрузить весьма привычный, далеко не новый, более того, примелькавшийся лозунг: «Наша цель — коммунизм». Тоже додумались, где повесить! На артиллерийском училище! Чем тебе не анекдот…

Зубков довольно быстро обошёл рынок, щедро уставленный ягодами и зеленью, и быстро купил, даже не особенно торгуясь, чуть ли не у своего ровесника, пожилого мужика, одетого, несмотря на погожий денёк, в тёплый изрядно затёртый пиджак, добротную корзину вишни. Тут же угостил сочной, спелой ягодой обоих попутчиков, охотно пояснив им, что это будет нежданным и в то же время желанным подарком его хозяйке, любительнице вишнёвого варенья, как впрочем, и вареников с вишней, которые она весьма охотно и мастерски готовит…

Театрализованный праздник в тургеневской усадьбе прошёл весьма организованно и толково. Без длинных речей. Побывав на пруду Савиной, все дружно переместились к музею, выслушав рассказ о новых музейных поступлениях от экскурсовода — миловидной белокурой женщины с мальчишеской стрижкой. Заглянули в дом странника, затем на конюшню, прошлись по знакомой аллее, оформленной в виде римской цифры XIX, которая символизировала век, в котором родился и жил великий писатель.

Зубков по ходу экскурсии успел переговорить и с секретарём обкома партии по идеологии — пожилой женщиной с медлительной, тяжёлой походкой, охотно пояснившей, что присутствует здесь вместо первого секретаря обкома, отъехавшего срочно в столицу. Сумел также перекинуться словечком с известным и уважаемым в городе, да и в России народным художником, прихватившим с собой подарок лично для него — фляжечку его фирменной «курнаковки» — мягкой, прекрасной на вкус водочки, настоянной на почках чёрной смородины. Зубков, разумеется, с благодарностью принял подарок старшего товарища-фронтовика.

Генерал с добрый час побродил по усадьбе, но от званого обеда, на который пригласил директор музея, вежливо отказался, решив перекусить вместе с коллегами в местном кафе, открытом пару лет назад по соседству с писательской усадьбой. Ему ещё с первого посещения понравилось это место и то, как там готовили. Больше всего запомнилась местная окрошка. Именно её он и пригласил отведать коллег.

Кафе не подвело. Окрошка была на славу. Лишь один Быков остался равнодушен к ней, зато котлеты по-спасски оценил, аккуратно подчистив подливу корочкой душистого, свежеиспечённого хлеба.

День был солнечным, ярким, и Зубков разгуливал по усадьбе в солнцезащитных очках. Не снял он их и присаживаясь на открытой веранде за свободный столик, который тотчас присмотрел и быстро занял Быков, ибо в кафе было многолюдно. Сели они удачно, так что можно было свободно наблюдать и за происходившим в кафе, и любоваться видом на усадьбу.

Присаживаясь за столик, Зубков бросил взгляд на соседей, обратив внимание, что в большинстве своём посетители кафе, как впрочем и участники нынешнего праздника в усадьбе, в основном молодые люди. Уже за окрошкой он почувствовал, что кто-то или что-то мешает ему в полной мере наслаждаться вкусной едой, и, приподняв голову от тарелки, поймал испытующий взгляд черноглазого с заметной горбинкой посреди длинного носа слегка облысевшего человека в светло-синей джинсовой курточке. Этот самый черноглазый, сидевший у деревянной резной колонны, смотрел в его сторону несколько вопросительно — так, как смотрит человек, пытающийся ответить на внутренний вопрос: кажется, мы знакомы?

Поняв, что и он тоже попал в зону пристального внимания, черноглазый незнакомец постарался поменять положение за столом, слегка повернувшись к Зубкову спиной. И тут высверкнуло. Так это же Григорьянц! Тот самый, что лет шесть-семь назад был осуждён за диссидентство. Да-да, Григорьянц! Насколько помнится, он отбыл свой срок в мордовских лагерях, тех самых, куда в достопамятном 1957-м был отправлен и первый его подопечный, аспирант МГУ Краснопевцев. Правда, тот был историком, а этот закончил журфак. Однако Григорьянц должен сейчас пребывать в Боровске, в сотне километров от столицы, как и полагалось подобным ему. Что же, интересно, он забыл здесь, в Спасском-Лутовиново?

Да, но Григорьянц не один за столиком. Кто же интересно рядом с ним? Видна лишь кисть руки, оглаживающая боковину пивной кружки, а когда наклоняется к столу, то видать и покатые плечи, и крепкий коротко стриженый затылок… Нет-нет, это даже весьма забавно. Неужто Михайлов? Зубков даже слегка приподнялся, подавшись вперёд, якобы за солонкой, на самом деле лишь для того, чтобы получше разглядеть сидевшего рядом с Григорьянцем.

Вот те на! — удивился, признав в собеседнике Григорянца именно Михайлова. И был весьма огорчён этим. Такие вот они, эти самые семейные обстоятельства… О чём они там, интересно, могут толковать? Что заставило этого хренова диссидента притащиться из Боровска в Спасское? Действительно, что? Зубков быстро прокрутил в памяти случившийся в начале мая разговор с Михайловым. Именно тогда всплыло имя Григорьянца. Насколько помнил Зубков, ничего лишнего в том разговоре, который мог бы оказаться полезным Григорьянцу, если, разумеется, Михайлов захотел бы поведать своему собеседнику об их встрече, не было обронено. Ровным счётом ничего.

Зубков окинул взглядом слегка сомлевших коллег, молчаливо кивнул и первым двинулся к выходу из кафе. Солнце по-июльски было щедро. Их чёрную «Волгу» прокалило изрядно. И как только машина тронулась, он приспустил стекло, подставив лицо встречному ветерку, к месту вспомнив и начав негромко напевать любимый тургеневский романс. Правда, до осени ещё далековато. Ещё добрых полтора-два месяца тепла. Но уж там никуда не денешься, засентябрит, польёт с небес… И будут, непременно будут и утра туманные, утра седые, будут и размытые осенние дороги, и пряные запахи опавшей листвы, уже слегка тронутые холодными утренниками… Всё будет так, как и заведено в природе. Вслед за летом придёт осень…

А нынешней осенью, если ничто не помешает, он в дни своего долгожданного отпуска навестит Большие Гривны. Те самые, так понравившиеся отцу, что он, помнится, окинув окрестные дали, как бы вобрав их в себя, задумчиво вздохнул: вот, мол, закончится война и хорошо бы поселиться тут. Навсегда…

Да и в какой день загадал это! 13 июля 1944-го… Зубков в деталях, до мелочей запомнил этот солнечный день. Ему наконец-то, на третий день выхода из госпиталя, удалось догнать на марше родной полк. Их с отцом полк, в который был поначалу зачислен отец, ушедший добровольцем в сентябре 1941-го, а затем и он, тоже добровольцем, в октябре 1942-го… Не брали, не верили, что ему полных восемнадцать. И были правы, поскольку ему только что исполнилось шестнадцать. Но Зубков всё равно не усидел бы дома и сбежал, непременно сбежал бы на фронт. И это было ясней ясного военврачу в белом халате поверх шинели, и потому он, устало вздохнув, поставил свою подпись под медицинским заключением о годности к строевой службе…

Это было редкое везение — служить родным по крови людям в одной части. Но за везением этим уже тогда он, рядовой Денис Зубков, почувствовал умысел если не военврача, то секретаря горкома партии, а то и обоих, определить его поближе к отцу, которого они хорошо знали и уважали за его принципиальность, — как бы под присмотр, под отцовскую опеку. Хотя какая там может быть опека. Это обстоятельство, пожалуй, могло служить лишь каким-то утешением для матери, что сынишка её хоть и на войне, но подле родного отца.

Отец мечтал поселиться в этих местах… И поселился. Навсегда поселился в Больших Гривнах, но раньше загаданного срока, почти за год до конца войны. В тот славный солнечный июльский денёк 1944 года, когда довелось свидеться им, их полк буквально через час, снявшись с обороны, маршевой колонной пошёл вперёд во втором эшелоне наступающих. Пошёл стремительно, совсем не ожидая, что из-за лесной гряды вынырнет «мессер», затем другой, щедро осыпав их осколочными. Один из этих осколков и воткнулся в грудь отца.

«Держись, отец! — только и смог выкрикнуть он, подхватив отца с земли, взвалив на себя, чувствуя собственную слабость, не успев ещё как следует прийти в себя после тяжёлой операции и почти трёхмесячного пребывания в госпитале. — Отец, держись!» — повторял упрямо, волоча по земле тяжёлое тело. Отец же, теряя силы, всё твердил одно и тоже: «Ж…жжж…ааа…аль, …жжж…ааа…ль…». О чём жалел отец, так и осталось тайной. Ночью он скончался от гангрены в медсанбате. Вот тебе и Большие Гривны…

Как бы там не сложилось с отпуском, осенью он непременно съездит на могилу отца под Большими Гривнами. Поедет с обоими сыновьями. Пусть помнят и знают, где нашёл последний приют их дед, труженик, коммунар, солдат. За что сражался, за что отдал свою жизнь он и тысячи других, подобных ему? За что? Неужели за то, чтобы эта диссидентская шваль позорила родную страну, клеветала на завоевания социализма, на всё то, что дорого им?

Чем недоволен тот же Григорьянц? Тем, что за бесплатно получил образование в лучшем вузе страны? Что имеет прекрасную профессию? Как назвать все эти его словесные выкрутасы в студенческой среде? Все эти тщательно завуалированные опусы на окололитературные темы на страничках областных молодёжных газет. Как? Лишь чёрной неблагодарностью… Однако с Григорьянцем всё понятно. А вот с какого боку-припёку оказался тут Михайлов? Что могло связать их? Что? Лишь то, что когда-то учились вместе в одном университете? Или нечто другое? Зубков старался припомнить их тогдашнюю недолгую беседу, прерванную важным звонком председателя Комитета. Мол, учились в одном университете, на одном факультете. Потом, когда Григорьянцу некуда было пристроиться, позвал к себе в газету. Но тут ничего предосудительного нет. Или всё же нечто большее связывает их? Но тогда что именно?

Вообще-то досадно будет, если он просчитался с Михайловым. Весьма досадно. Хотя кто из них застрахован от всевозможных ошибок? Кто?

Кстати или нет, неожиданно вспомнился генерал Серов, на которого в конце пятидесятых смотрел восхищённо, как на истинного героя, да он и был таковым, пройдя войну, честь по чести заслужив золотую звёздочку Героя. И спокойно бы закончил свою службу, а уйдя на покой, охотно бы делился со школьниками или теми же курсантами богатыми воспоминаниями. Так нет же, споткнулся… И ни тебе золотой звёздочки Героя, ни генеральской папахи… Лишили в одночасье. И всё из-за говённого «пня», как прозвали у них, на Лубянке, эту скотину Пеньковского.

Вообще, если хорошенько пораскинуть, так ли уж и виноват генерал Серов? Не он же притащил «пня» в Комитет, не он же рекомендовал его на службу в органы. Был другой человек повыше Серова. Тоже отмеченный звёздочкой Героя, но уже с маршальскими звёздами на погонах. У кого в ординарцах и бегал когда-то этот «пень»…

Не один об этот говённый «пень» споткнулся… Не один. А сколько эта тварь задала работы всему Комитету… И тому управлению, что занималось резидентами, и тому, что оберегало нелегалов. Сколько было засвечено того, что никогда не должно было засветиться. Да и потом как всё это сказалось на климате самого Комитета! Друг другу перестали доверять… Да честно сказать, и по сей день это недоверие ощущается. Хотя уже третье поколение чекистов сменилось.

Нет-нет, никакому предательству не может быть ни малейшего оправдания. Никакому и никогда! За этими, как показалось Зубкову, недолгими размышлениями о жизни и службе он и не заметил, как вкатились в столицу, миновали Земляной Вал и двинулись к центру города — разумеется, первым делом на Лубянку, хотя бы на четверть часика, а там как сложится. Он любил свою непростую службу, которая редко давала покой.

— Пожалуй, эта служба тебе дороже, чем я? — временами замечала супруга. Правда, говорила подобное лишь в первые годы замужества. Теперь же, на сороковом году супружеской жизни свыклась и перестала упрекать и подтрунивать.