19.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Стихи Ивана ПЕРЕВЕРЗИНА
опубликовано: 30-03-2018

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Сомкнув глаза, я словно и не жил:

не ликовал, не плакал, не грустил...

И как-то стало на душе спокойно,

что грешным делом я подумал: смерть –

не только страх, не только круговерть,

но и любви она порой достойна.

 

Но от природы всем навек дано

за жизнь цепляться, будто в ней руно –

то самое, что нам приносит счастье,

да только, сколь не жил я по судьбе,

ни в радости, ни в горе,

                                            ни в мольбе –

не знал его бессмертного участья...

 

А жить-тужить я больше не хочу,

чтоб сон был крепче, выпью первачу

да и сомкну опять глаза блаженно...

И просыпаться или нет решу я,

почувствовав вкус нежный поцелуя

моей на радость и печаль царевны.

 

 

            Моя олива

О, сколько раз, прекрасно помню,

о, сколько раз, о, сколько раз,

до грусти было нелегко мне

без красоты любимых глаз.

 

Но не дремал мой страстный гений

в надежде чудеса творить, —

и я дождался тех мгновений, —

и стали мы — семьёю жить.

 

Жена и труд, как прозаично! –

заметит всякий прохиндей.

Но часто от тоски столичной

нас приходил спасать хорей.

 

Рождённый в моём гордом сердце,

настроенный на песнь любви,

он наяву творил бессмертье,

да так, что молкли соловьи.

 

И не было людей счастливей,

и не было людей светлей,

чем мы с тобой,

                               моя олива, —

из солнца, листьев и дождей...

 

Нас злое время не согнуло,

но сделало мудрей, да так,

что даже за суровым гулом

не слышен чёрной смерти шаг.

 

 

                 * * *

Живу под неумолчный шум колёс

несущихся машин по магистрали...

Как будто жизнь надумала до слёз

с годами извести меня в печали.

 

Оглохнуть бы и, как Бетховен, жить,

лишь музыку души счастливо слыша,

да так, что и в веках не позабыть,

и становиться молодей и выше.

 

Но шум машин, конечно, не беда...

Я просто чересчур сгущаю краски,

которыми пишу судьбу всегда,

как в ощущенье грозовой развязки.

 

Пусть будет жизнь такою, как теперь, —

достанет мне навек любви и чести,

ведь даже ледяную боль потерь

назначено нам пересилить вместе.

 

 

               * * *

Как зло я ни думай,

до слёз не крепись,

но будет угрюмой

и горестной жизнь.

 

Я в этом виновен,

виновен без слов, —

и так мне хреново,

что запил бы вновь...

 

Но будто нарочно

смотрю в глубь себя –

неужто досрочно

придёт мне труба?

А как же хотелось

рассветной любви,

и страстного дела,

и страсти в крови!

 

И где я дал маху,

в башку не возьму.

По лестнице страха

схожу в злую тьму.

 

Ау! свет небесный,

готов я вскричать.

Но лучше у бездны,

как бездна, молчать...

 

 

                       * * *

Нет, не зови, чтобы пришёл...

Я никому теперь не нужен,

ведь выжжена душа, как дол,

а, может, и намного хуже.

 

Вокруг ни света, ни огня,

весна, а кажется, что осень...

Как будто сам Господь меня

без оправданья в бездну бросил.

 

Мне бы вперёд пойти, да груз

ответственности перед прошлым

к земле сгибает через грусть –

и я кажусь угрюмо дошлым.

 

В огромном скопище домов,

людей, трамваев, остановок –

не нахожу заветных слов,

чтобы уйти от злых уловок...

 

Вот и попал в одну душой,

причём, по собственной промашке.

Да, среди мёртвых я живой,

а вот среди живых мне тяжко...

 

Всё холоднее сыпет дождь,

и вряд ли стихнет до могилы.

Меня ты, думаю, поймёшь!

Уверен, коль не разлюбила...

 

 

                           * * *

Дождь часто лил, как заведённый,

всё холодало с каждым днём.

И вдруг с утра на небе сонном

всполохи вспыхнули огнём,

меняя синий цвет на красный,

тянули, как магнит, к себе...

Как будто жить вдруг стало ясно

мне в нескончаемой борьбе.

 

И вскоре само солнце с взглядом,

горящим золотом сплошным,

по облакам – небесным скатам –

всходило сквозь прозрачный дым

и с силой солнечно безмерной

в рассветно-голубую высь,

мол, всяк, живущий Божьей верой,

вселенской красотой дивись...

 

Не знаю, как другие люди,

но я, так долго ждавший снег,

смотрел на солнце, как на чудо,

вдруг сбывшееся в грозный век.

Взгляд полыхал! Как молот, сердце

 стучало в полной мере сил.

Ну словно встретил я бессмертье –

и страстно им исполнен был!

 

Хотелось петь, хотелось плакать

и, враз уйдя в себя, молчать,

но с осознаньем, что за мраком

отныне мне лишь свет алкать.

И всё: печаль, тоска, страданье,

мне сердце мучившие злом,

казались сном настолько давним,

что всласть засплю я новым сном.

 

 

                        * * *

Проблемы в жизни горькой, злой,

то в виде клеветы мерзавцев,

то в виде ссоры непростой

с любимой, не дают собраться,

чтоб делу сердца, как любви,

служить решительно, заветно

до светлой радости в крови,

несущейся звенящим ветром!

Но я не прокричу: «О, жизнь,

ты мне вконец осточертела!..» –

ведь остаётся правой мысль,

что выше всякого предела

согласье вновь и вновь страдать

на этом свете, чем с червями

о пользе смерти рассуждать –

в слепых каменьях меж корнями!..

 

 

                     * * *

Не мучайся! Я впредь не буду

ни песни петь, ни слёзы лить.

Но глаз зелёных изумруды

мне даже в смерти не забыть.

 

Они искрятся каждой гранью!..

К себе зовут, к себе манят!

И потому я звёздной ранью

так страстно нежностью объят.

 

И только лишь, собравши волю,

 вдруг не врываюсь я к тебе:

ну хоть пытай до жуткой боли,

но будь со мною по судьбе!

 

Но вновь надменна и сурова,

ты вся оделась, как в броню,

в миру, где ничего родного,

где чувства гибнут на корню.

 

И я уже лет сто, пожалуй,

всей жизнью не взорву его.

Какая боль! Какая жалость!

Как будто всё в тебе мертво!

 

 

                    * * *

Со всей упругостью вершин

подпёрли кедры неба синь,

златящуюся, словно просо.

А там, за речкой, на лугах

цветёт полынь, гнездится птах

и пчёлы щедро медоносят.

 

И это всё любимый край,

что не сменю я ни на рай,

ни на богатство, ни на славу.

И, может, потому душой

за верность вечности самой

исполнюсь святости по праву.

 

И пусть за осенью зима

с морозом грозовым весьма

приходит вечною дорогой...

Случись чего, зароюсь в снег,

как будто в соболиный мех, –

считай, за пазухой у Бога...

 

Любовь к отеческой местам,

моей души высокий храм,

позволит праведно сказать:

«Где я родился по весне,

там и сгодиться смог вполне,

чтоб мог достойно умирать».

 

 

                       * * *

Я для любви пришёл из сна –

и в сон уйду, как ни досадно!

Ну словно попрошу спьяна:

смерть, забери меня обратно...

 

Но Боже мой, какое счастье,

что в тьме-несчастье вижу свет...

Как будто жизнь открыта настежь –

и в сердце слёз и боли нет!..

 

 

                        * * *

Вдруг я словно попал в пургу

в тополином, зелёном парке...

Будто воздух настолько жалко –

что его вдохнуть не могу...

 

Мне б на Север, в родную даль,

чтобы дышать настоящим снегом,

и тогда лишь бороться с небом,

когда счастья совсем не жаль.

 

Только я не хочу ни спорить,

ни браниться, ни душу рвать...

Мне бы только тебя миловать, –

да тонуть в твоих синих озёрах...

И алкать их заветное пламя,

и гореть в нём, да так, чтоб высь

голубела – и делалась жизнь

лишь светлей и родней с годами.

 

Я романтик, в чьём сердце грусть –

по туманам, лесам и долам...

И в жарищу с тоской весёлой

из криницы живой напьюсь.

 

Нет, не зря тополиный пух

закружил спозаранку в парке, –

показался он мне подарком

и спасеньем от всех прорух....

 

 

                                * * *

Каждый день подобен чёрной смерти:

лучше бы совсем, совсем не жить, –

так устал в кромешной круговерти

бессердечья, подлости и лжи.

 

Вкруг меня снуют пустые лица!

Только одинок я в пух и прах!

И в моих глазах навзрыд таится

за грядущий век безмерный страх.

 

Песнь моя, любовь моя, ну что же

происходит в горький час со мной!

Словно грянул гром над бездорожьем –

и я стал как будто не живой...

 

Но я тот же самый, что когда-то

верил в жизнь и утверждал любовь.

Просто страсть как злобны супостаты,

что у власти оказались вновь.

 

Много их!.. Но будет ещё больше,

словно в наказание за грех,

что согласны жить не только горше,

но и западло – из века в век...

 

 

              Монолог

Жизнь мне досталась понарошку,

пускай, о, время! Не без слёз.

Как будто снег занёс дорожку,

и напрочь застудил мороз.

 

Но в самом деле-то открылась

мне навсегда такая ширь,

что светом звёздным озарилась,

что звать по древнему Сибирь.

 

Вот где возможность замахнуться

на жизнь, в которой смерти нет.

О ней не зря стихи поются

уже, считай, аж сотни лет.

 

Я, вскормлен молоком кобыльим,

как сталь, на стуже закалён,

решился, чтоб в сказанья-были

был честь по чести занесён...

 

Для этого с тайгой сражался,

вершил до «белых мух» стога,

и на друзей не обижался,

и зряшным не считал врага.

 

И хоть кого теперь спросите,

все скажут: светом полыхал

без страха в грозовом зените, –

поэтом громоносным стал.

 

Жизнь прожита, а, может, только

лишь начинается, Бог весть.

Но если мне ещё не горько,

то сил моих вовек не счесть!..

 

 

                          * * *

Какой-то, видно, смелый дрозд

поёт на счастье в кроне старой.

Но как бы плакать не пришлось

от стужи грозовой и ярой.

 

Добро бы дождь всё лил и лил,

а то ведь валит снег сурово,

вот-вот и ветер, полный сил,

слетит с небес зело свинцовых.

 

Дрозда, конечно, будет жаль...

А мне, прибывшему за солнцем,

как в радость обратить печаль,

что омрачает жизнь до донца?

 

А как же в ближнем прошлом жил?

Да, то на воле, но на водке,

и аж до слёз казался мил,

причём, ответно свет-молодке.

 

Любовь, увы, сошла на нет,

и тяжко пить в страх надоело,

лишь воля, несмотря, что сед,

хранит меня порывом смелым.

 

Но к ней не обращусь теперь, –

управлюсь и с морозом песней.

Нет на земле таких потерь,

чтоб посуровел свет небесный.