25.05.2018
От первого лица
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Не могу молчать! *** Диана КАН, член Союза писателей России, г. Оренбург Я нынешнему и прошлому руководству ничем не о...
Подробнее
На Олимпе теперь не только боги «Его родной край — знаменитый покрытый мрачной завесой природных тайн, край стерх...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

В Доме Ростовых 19 апреля в 16.00 состоится презентация сборника известных абхазских поэтов «Сухумская крепость», изданного по целевой программе Международного сообщества писательских союзов.

 

 

 

 

 

 

События
Со встречи с поклонниками поэзии в актовом зале Консульства РФ в Варне начались в Болгарии презентации книги стихов Владимира Фёдо...
Подробнее
На XV съезде Союза писателей Казахстана состоялись выборы нового председателя. Им стал Улугбек Есдаулет. Возглавлявший писат...
Подробнее
В этот солнечный апрельский день в Якутске сошлось вместе сразу несколько праздников – Вербное воскресенье, Проводы зимы,...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Стихи Ивана ПЕРЕВЕРЗИНА
опубликовано: 30-03-2018

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Сомкнув глаза, я словно и не жил:

не ликовал, не плакал, не грустил...

И как-то стало на душе спокойно,

что грешным делом я подумал: смерть –

не только страх, не только круговерть,

но и любви она порой достойна.

 

Но от природы всем навек дано

за жизнь цепляться, будто в ней руно –

то самое, что нам приносит счастье,

да только, сколь не жил я по судьбе,

ни в радости, ни в горе,

                                            ни в мольбе –

не знал его бессмертного участья...

 

А жить-тужить я больше не хочу,

чтоб сон был крепче, выпью первачу

да и сомкну опять глаза блаженно...

И просыпаться или нет решу я,

почувствовав вкус нежный поцелуя

моей на радость и печаль царевны.

 

 

            Моя олива

О, сколько раз, прекрасно помню,

о, сколько раз, о, сколько раз,

до грусти было нелегко мне

без красоты любимых глаз.

 

Но не дремал мой страстный гений

в надежде чудеса творить, —

и я дождался тех мгновений, —

и стали мы — семьёю жить.

 

Жена и труд, как прозаично! –

заметит всякий прохиндей.

Но часто от тоски столичной

нас приходил спасать хорей.

 

Рождённый в моём гордом сердце,

настроенный на песнь любви,

он наяву творил бессмертье,

да так, что молкли соловьи.

 

И не было людей счастливей,

и не было людей светлей,

чем мы с тобой,

                               моя олива, —

из солнца, листьев и дождей...

 

Нас злое время не согнуло,

но сделало мудрей, да так,

что даже за суровым гулом

не слышен чёрной смерти шаг.

 

 

                 * * *

Живу под неумолчный шум колёс

несущихся машин по магистрали...

Как будто жизнь надумала до слёз

с годами извести меня в печали.

 

Оглохнуть бы и, как Бетховен, жить,

лишь музыку души счастливо слыша,

да так, что и в веках не позабыть,

и становиться молодей и выше.

 

Но шум машин, конечно, не беда...

Я просто чересчур сгущаю краски,

которыми пишу судьбу всегда,

как в ощущенье грозовой развязки.

 

Пусть будет жизнь такою, как теперь, —

достанет мне навек любви и чести,

ведь даже ледяную боль потерь

назначено нам пересилить вместе.

 

 

               * * *

Как зло я ни думай,

до слёз не крепись,

но будет угрюмой

и горестной жизнь.

 

Я в этом виновен,

виновен без слов, —

и так мне хреново,

что запил бы вновь...

 

Но будто нарочно

смотрю в глубь себя –

неужто досрочно

придёт мне труба?

А как же хотелось

рассветной любви,

и страстного дела,

и страсти в крови!

 

И где я дал маху,

в башку не возьму.

По лестнице страха

схожу в злую тьму.

 

Ау! свет небесный,

готов я вскричать.

Но лучше у бездны,

как бездна, молчать...

 

 

                       * * *

Нет, не зови, чтобы пришёл...

Я никому теперь не нужен,

ведь выжжена душа, как дол,

а, может, и намного хуже.

 

Вокруг ни света, ни огня,

весна, а кажется, что осень...

Как будто сам Господь меня

без оправданья в бездну бросил.

 

Мне бы вперёд пойти, да груз

ответственности перед прошлым

к земле сгибает через грусть –

и я кажусь угрюмо дошлым.

 

В огромном скопище домов,

людей, трамваев, остановок –

не нахожу заветных слов,

чтобы уйти от злых уловок...

 

Вот и попал в одну душой,

причём, по собственной промашке.

Да, среди мёртвых я живой,

а вот среди живых мне тяжко...

 

Всё холоднее сыпет дождь,

и вряд ли стихнет до могилы.

Меня ты, думаю, поймёшь!

Уверен, коль не разлюбила...

 

 

                           * * *

Дождь часто лил, как заведённый,

всё холодало с каждым днём.

И вдруг с утра на небе сонном

всполохи вспыхнули огнём,

меняя синий цвет на красный,

тянули, как магнит, к себе...

Как будто жить вдруг стало ясно

мне в нескончаемой борьбе.

 

И вскоре само солнце с взглядом,

горящим золотом сплошным,

по облакам – небесным скатам –

всходило сквозь прозрачный дым

и с силой солнечно безмерной

в рассветно-голубую высь,

мол, всяк, живущий Божьей верой,

вселенской красотой дивись...

 

Не знаю, как другие люди,

но я, так долго ждавший снег,

смотрел на солнце, как на чудо,

вдруг сбывшееся в грозный век.

Взгляд полыхал! Как молот, сердце

 стучало в полной мере сил.

Ну словно встретил я бессмертье –

и страстно им исполнен был!

 

Хотелось петь, хотелось плакать

и, враз уйдя в себя, молчать,

но с осознаньем, что за мраком

отныне мне лишь свет алкать.

И всё: печаль, тоска, страданье,

мне сердце мучившие злом,

казались сном настолько давним,

что всласть засплю я новым сном.

 

 

                        * * *

Проблемы в жизни горькой, злой,

то в виде клеветы мерзавцев,

то в виде ссоры непростой

с любимой, не дают собраться,

чтоб делу сердца, как любви,

служить решительно, заветно

до светлой радости в крови,

несущейся звенящим ветром!

Но я не прокричу: «О, жизнь,

ты мне вконец осточертела!..» –

ведь остаётся правой мысль,

что выше всякого предела

согласье вновь и вновь страдать

на этом свете, чем с червями

о пользе смерти рассуждать –

в слепых каменьях меж корнями!..

 

 

                     * * *

Не мучайся! Я впредь не буду

ни песни петь, ни слёзы лить.

Но глаз зелёных изумруды

мне даже в смерти не забыть.

 

Они искрятся каждой гранью!..

К себе зовут, к себе манят!

И потому я звёздной ранью

так страстно нежностью объят.

 

И только лишь, собравши волю,

 вдруг не врываюсь я к тебе:

ну хоть пытай до жуткой боли,

но будь со мною по судьбе!

 

Но вновь надменна и сурова,

ты вся оделась, как в броню,

в миру, где ничего родного,

где чувства гибнут на корню.

 

И я уже лет сто, пожалуй,

всей жизнью не взорву его.

Какая боль! Какая жалость!

Как будто всё в тебе мертво!

 

 

                    * * *

Со всей упругостью вершин

подпёрли кедры неба синь,

златящуюся, словно просо.

А там, за речкой, на лугах

цветёт полынь, гнездится птах

и пчёлы щедро медоносят.

 

И это всё любимый край,

что не сменю я ни на рай,

ни на богатство, ни на славу.

И, может, потому душой

за верность вечности самой

исполнюсь святости по праву.

 

И пусть за осенью зима

с морозом грозовым весьма

приходит вечною дорогой...

Случись чего, зароюсь в снег,

как будто в соболиный мех, –

считай, за пазухой у Бога...

 

Любовь к отеческой местам,

моей души высокий храм,

позволит праведно сказать:

«Где я родился по весне,

там и сгодиться смог вполне,

чтоб мог достойно умирать».

 

 

                       * * *

Я для любви пришёл из сна –

и в сон уйду, как ни досадно!

Ну словно попрошу спьяна:

смерть, забери меня обратно...

 

Но Боже мой, какое счастье,

что в тьме-несчастье вижу свет...

Как будто жизнь открыта настежь –

и в сердце слёз и боли нет!..

 

 

                        * * *

Вдруг я словно попал в пургу

в тополином, зелёном парке...

Будто воздух настолько жалко –

что его вдохнуть не могу...

 

Мне б на Север, в родную даль,

чтобы дышать настоящим снегом,

и тогда лишь бороться с небом,

когда счастья совсем не жаль.

 

Только я не хочу ни спорить,

ни браниться, ни душу рвать...

Мне бы только тебя миловать, –

да тонуть в твоих синих озёрах...

И алкать их заветное пламя,

и гореть в нём, да так, чтоб высь

голубела – и делалась жизнь

лишь светлей и родней с годами.

 

Я романтик, в чьём сердце грусть –

по туманам, лесам и долам...

И в жарищу с тоской весёлой

из криницы живой напьюсь.

 

Нет, не зря тополиный пух

закружил спозаранку в парке, –

показался он мне подарком

и спасеньем от всех прорух....

 

 

                                * * *

Каждый день подобен чёрной смерти:

лучше бы совсем, совсем не жить, –

так устал в кромешной круговерти

бессердечья, подлости и лжи.

 

Вкруг меня снуют пустые лица!

Только одинок я в пух и прах!

И в моих глазах навзрыд таится

за грядущий век безмерный страх.

 

Песнь моя, любовь моя, ну что же

происходит в горький час со мной!

Словно грянул гром над бездорожьем –

и я стал как будто не живой...

 

Но я тот же самый, что когда-то

верил в жизнь и утверждал любовь.

Просто страсть как злобны супостаты,

что у власти оказались вновь.

 

Много их!.. Но будет ещё больше,

словно в наказание за грех,

что согласны жить не только горше,

но и западло – из века в век...

 

 

              Монолог

Жизнь мне досталась понарошку,

пускай, о, время! Не без слёз.

Как будто снег занёс дорожку,

и напрочь застудил мороз.

 

Но в самом деле-то открылась

мне навсегда такая ширь,

что светом звёздным озарилась,

что звать по древнему Сибирь.

 

Вот где возможность замахнуться

на жизнь, в которой смерти нет.

О ней не зря стихи поются

уже, считай, аж сотни лет.

 

Я, вскормлен молоком кобыльим,

как сталь, на стуже закалён,

решился, чтоб в сказанья-были

был честь по чести занесён...

 

Для этого с тайгой сражался,

вершил до «белых мух» стога,

и на друзей не обижался,

и зряшным не считал врага.

 

И хоть кого теперь спросите,

все скажут: светом полыхал

без страха в грозовом зените, –

поэтом громоносным стал.

 

Жизнь прожита, а, может, только

лишь начинается, Бог весть.

Но если мне ещё не горько,

то сил моих вовек не счесть!..

 

 

                          * * *

Какой-то, видно, смелый дрозд

поёт на счастье в кроне старой.

Но как бы плакать не пришлось

от стужи грозовой и ярой.

 

Добро бы дождь всё лил и лил,

а то ведь валит снег сурово,

вот-вот и ветер, полный сил,

слетит с небес зело свинцовых.

 

Дрозда, конечно, будет жаль...

А мне, прибывшему за солнцем,

как в радость обратить печаль,

что омрачает жизнь до донца?

 

А как же в ближнем прошлом жил?

Да, то на воле, но на водке,

и аж до слёз казался мил,

причём, ответно свет-молодке.

 

Любовь, увы, сошла на нет,

и тяжко пить в страх надоело,

лишь воля, несмотря, что сед,

хранит меня порывом смелым.

 

Но к ней не обращусь теперь, –

управлюсь и с морозом песней.

Нет на земле таких потерь,

чтоб посуровел свет небесный.