22.09.2020
От первого лица
Наши новые книги В рамках издательской программы МСПС увидел свет двухтомник известного русского поэта Валентина Сорокина Пер...
Подробнее
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
Встреча в Калуге с героями «Созвездия» Главный ректор «ОЛГ» Владимир Фёдоров принял участие в XII Межд...
Подробнее
Свет Пушкина сияет над Россией В селе Большое Болдино прошёл 53-ий Всероссийский Пушкинский праздник поэзии В Пушкинские д...
Подробнее
Праздник поэзии в Донбассе В Горловской центральной библиотеке Донбасса прошёл праздник «Весна, как состояние души&raqu...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Иван ПЕРЕВЕРЗИН. Белые журавли (начало)
опубликовано: 10-09-2015

Рассказ

 

Я тогда только что занял пост председателя Литературного фонда России, где прежде руководителем был ныне покойный, а тогда пышущий здоровьем и благородством дворянских корней, мой друг Сергей Артамонович Лыкошин. Литфонд к тому времени уже дышал на ладан, верней, медленно, но уверенно умирал. Из более чем восьмидесяти отделений по всей России после распада СССР согласие оставаться в составе Литфонда подтвердили только семь, восьмое — Иркутское — вот-вот должно было заявить о своём выходе. И ко мне с просьбой как можно быстрее отпустить отделение на так называемые вольные хлеба, а, если быть совершенно точным, то под широкое денежное крыло местного губернатора, зашёл уроженец Иркутска, знаменитый русский прозаик Валентин Распутин. Я внимательно, не без глубокого сожаления, выслушал его и предупреждающе сказал:

— Никто не спорит, — сегодняшний Литфонд не тот, что был при советской власти… Не тот, не тот! Но надо помнить, что в прошлом году он отметил своё 150-летие! А губернаторы избираются на четыре, максимум, на пять лет. Хорошо, что нынешний так положительно относится к литературе не в самое лучшее для неё время. Но, хочешь — не хочешь, на смену ему придёт другой. И вы, Валентин Григорьевич, можете быть твёрдо уверены в том, что, так сказать, новая метла, по-новому не заметёт?!

— Конечно, нет! Но по крайней мере, сегодняшняя ситуация — такая, как есть! — грустно закончил разговор Распутин.

Из-за служения литературе у меня самого напрочь ломались семейные планы. В Москве я оказался, в основном, с одной благородной целью — дать своим дочерям, старшей Вере и младшей Лене, достойное их способностей образование. А тут, пусть новый, но так надоевший за многие годы хомут руководителя, который надеть-то на себя не сложно, но как вместе с ним, впрягшись в тяжеленную, да ещё на скрипучем, инвалидном ходу, хозяйственную телегу, тащить её из последних сил, когда ни денег, ни условий для зарабатывания их практически не было!

И всё-таки подумал: «Эх, Иван Переверзин, крестьянский сын, видать, от судьбы вечного "пожарника" так и до самой смерти не уйти». Со временем стал понемногу обрастать новыми знакомыми из писательской среды, да и не только.

Однажды, на одном из заседаний рабочего секретариата Союза писателей, я случайно познакомился ещё с одним, пусть небольшим, но всё же литературным начальником — заведующим отделом международных связей Олегом Бавыкиным. Видать, произвёл на него впечатление надёжного человека, с которым не зазорно и подружиться. Наше знакомство быстро сделалось близким — вскоре в один из субботних дней Бавыкин даже пригласил меня в знаменитый писательский городок «Переделкино», в элитную сауну, предупредив:

— Чужих не будет!

— А из своих кто? Скажешь?.. — не без интереса спросил я.

— Да ты их знаешь!

— Ну, а если конкретней?..

— Во-первых, твой давний друг Владимир Ерёменко и ещё один знаменитый писатель Владимир Личутин, автор многих замечательных произведений о жизни русского Севера. Я тебя с ним познакомлю — и сразу поймёшь, какой он хороший человек, да и банщик ещё тот! В общем, время проведём весело!

Эта первая поездка в святая святых писателей мне больше всего запомнилась не расположенной в цокольном этаже Дома творчества сауной — чистой, пахнувшей сухими берёзовыми вениками, обитой по каменным стенам хорошо обструганной вагонкой; не просторной парилкой, в которой мы поддавали жару, стараясь, поёживаясь и скаля зубы от жгущего гортань и кожу влажного парного воздуха, пересидеть друг друга; не разными смешными байками, которые мы, раскрасневшиеся, тяжело дышавшие, укутавшись в свежие простыни, рассказывали поочерёдно друг другу, ещё и успевая попивать под невскую вяленую корюшку холодное разливное пиво, привезённое из столицы; а доверительным разговором по душам за распитием бутылки водки с Личутиным в арендованной им у Международного Литфонда творческой мастерской-даче. Особенно из-за его вопроса, показавшегося мне, человеку вообще-то не пьющему, очень даже странным:

— Иван, а ты что, действительно много пьёшь?!

— Извини, Владимир, но твой вопрос для меня ну совсем не понятен! Нельзя поразвёрнутее, что ли?

— Как нельзя? Для хорошего поэта всё можно!

И немного грустно помолчав, взъерошив пальцами седеющие редкие волосы, буравя меня начинающими соловеть узкими серыми глазами, он ошарашил:

— Знаешь, когда я увидел твой портрет, предваряющий подборку стихов в журнале «Наш современник», то с болью подумал: «Надо же, вот ещё один самородок из народа спивается!».

— Ты всерьёз?!

— Крест кладу! — ответил Личутин.

И, обратив взгляд на икону, стоявшую на небольшой полочке в красном углу, заботливо по краям убранную белой материей, трижды перекрестился. А я тотчас вспомнил упомянутую фотографию, сделанную моим другом, поэтом, прозаиком и драматургом Владимиром Фёдоровым в сенокосную страду на фоне капустного поля. Действительно, лицо моё в то время было как бы опухшим. И не мудрено! Спать в страду удавалось не больше пяти-шести часов в сутки!

Весь следующий месяц мы ещё не раз ездили с Бавыкиным в сауну в «Переделкино». Машиной тогда я ещё не успел обзавестись, поэтому Олег услужливо подвозил на своей, вроде бы недавно купленной, но уже изрядно раздолбанной «волге». Вообще, несмотря на мой сложный, а точнее взрывной характер, он как-то сразу принял меня за своего… Но я за короткое время в столице успел понять, что коренные москвичи ничего просто так не делают, а потому держался с новым товарищем настороженно: если и открывал перед ним душу, то ровно настолько, чтобы не навредить себе, и ждал, что же последует дальше.

И вот в одно утро я пришёл на работу и только стал открывать двери приёмной, как за спиной услышал знакомый голос:

— Иван, здравствуй!

Обернувшись на приветствие, увидел Бавыкина, стоявшего в самом начале коридора, одетого в длинное зимнее пальто и стряхивавшего снег с меховой коричневой шапки. Дождавшись, когда он подойдёт, я тепло ответил:

— Здравствуй, здравствуй, мил человек!

И, пожав протянутую руку, вежливо пропустил гостя вперёд.

Миновав приёмную, мы вошли в мой кабинет, примечательный тем, что из его окон был почти полностью виден восстановленный во всём своём великолепии храм Христа Спасителя, а если открыть форточку, то можно было в положенные часы ясно слышать, как широкими, крутыми волнами далеко по Москве во все стороны расходится малиновый звон колоколов. Ничего более завораживающего и чудесного я не знал! Всегда, слыша неповторимый небесный перезвон, я незримо возносился душой всё выше и выше, как мне казалось, — к самому Богу… Настроение порой настолько улучшалось, что даже невольно хотелось молитвенно петь…

Едва мы разделись и стали пить принесённый секретаршей зелёный чай, Олег произнёс:

— Слушай, в Москву по приглашению президента из Дагестана прилетел Расул Гамзатов, но неожиданно занемог, да так сильно, что врачи вынуждены были его госпитализировать! Лежит с больными ногами в кремлёвской больнице! Ты с ним знаком?!

— К сожалению, только по стихам, естественно, в переводе!

— Так поехали к нему! В больницу! Там и познакомишься с ним как новый руководитель Литфонда! Может, какую-нибудь помощь надо будет оказать, сам понимаешь…

— Олег, твоё предложение заманчивое, но сверхнеожиданное! Даже как-то и неудобно тревожить больного человека. Может, сначала созвонимся?

— И это говорит мужчина, поднимавший из берлоги медведя, добывавший рысь, скрадывавший и добывавший самого сохатого?! К чёрту все сомнения! Поехали!

— Прямо сейчас?

— А когда ещё? И так, дай Бог, к полудню бы добраться после такого обильного ночного снегопада!

Действительно, из-за снега по всему городу образовались длиннющие, нудно, а порой даже надрывно сигналившие автомобильные пробки, которые кое-как двигались, но со скоростью не больше семи-восьми километров в час! Однако мой новый друг Бавыкин хорошо знал столицу, коли стал раз за разом, с целью объезда пробок, нырять то в одну, то в другую улочку. Я же город не знал, и потому совершенно не представлял, приближает ли нас бавыкинская езда к цели или, наоборот, всё больше и больше отдаляет.

И, взволнованный ожиданием важной для меня встречи, вспомнил, как пятнадцатилетним пареньком во время подготовки к районным соревнованиям по лёгкой атлетике по пути на стадион «Алмаз», я вдруг поднял голову и увидел в двух шагах перед собой то ли от ветхости, то ли от плавающего грунта как-то уж больно косо стоявшее одноэтажное деревянное здание с высоким крыльцом, с двух сторон которого были сооружены сплошные перила. Высокая кирпичная труба даже в весеннее время попыхивала дымом, говоря мне ещё и о том, что к центральному отоплению этот дом так и остался по чьему-то начальствующему недогляду не подключенным. Двухскатная крыша соответствовала зданию и была покрыта обрезным тёсом «двадцатипяткой», от времени сильно замшелым. Над входной дверью красовалась вывеска «Книжный магазин».

Несмотря на то, что лишнего времени у меня не было ни минуты, я — страшный любитель книг, в предвкушении какого-то чуда всё-таки взбежал по деревянным, пружинившим под тяжестью тела скрипучим ступеням на высокое крыльцо и, открыв утеплённую толстым войлоком дверь, вошёл в магазин и поздоровался с продавщицей, женщиной предпенсионного возраста с седыми волнистыми волосами до плеч, с морщинистым лицом. Взор её глубоких спокойных глаз, ничего нового от жизни уже не ожидавший, говорил о давно пережитых радостях и страданиях. В руках у продавщицы была какая-то книга. При моём появлении она закрыла её, предусмотрительно положив палец (вместо картонной закладки) между страницами — как раз на том месте, где читала.

Движимый каким-то необъяснимо добрым предчувствием, я сразу же подошёл к полкам, на которых размещалась классическая литература. Быстро пробежав глазами по корешкам книг, вдруг от неожиданности вздрогнул, ибо увидел объёмистый томик стихов одного из своих любимых поэтов — Расула Гамзатова! Дрожавшими от волнения руками взял заветную книгу, заплатил за неё где-то рубль с копейками и радостно выскочил на улицу. Чувствуя, что уже опаздываю, всё же на ходу пролистал бесценный для меня том. Он был выпущен издательством «Художественная литература» в суперобложке, на качественной мелованной бумаге и очень большим, даже по тем временам, тиражом. И это не удивляло, поскольку истинный любитель настоящей поэзии желал бы иметь в своей домашней библиотеке произведения такого поэта. Не переставая думать о предстоящем чтении любимых стихов, я и не заметил, как прошла двухчасовая тренировка.

Пулей примчался домой. Там, на скорую руку пообедав, удалился в свою комнату и сначала с первого до последнего листа просмотрел издание, узнал фамилии переводчиков — и только потом погрузился в чтение, как будто вернулся на дорогой с детских лет Кавказ. В совершенно удивительный мир, населённый с древнейших времён замечательными людьми! С неповторимой природой, красоту которой невозможно переоценить.

И каждое прочитанное мной с затаённым дыханием стихотворение только больше и глубже подтверждало это. При чтении книги мне не надо было даже закрывать упоённо глаза, поскольку и с широко открытыми, только как бы глубоко погрузившись в себя, я видел высокое, исполненное чистой лазури небо, на ярком фоне которого сверкал, как огромный алмаз, белоснежной вершиной легендарный Эльбрус. От него по ледникам, потом по ущельям с отвесными скалистыми берегами-стенами неслись, вскипая и пенясь на многочисленных перекатах, вечно неугомонные, сноровистые, как дикие кони, горные реки. Вдруг берега расступались — и взору открывалась долина, поросшая сочной ярко-зелёной травой, которую с удовольствием поедали пасущиеся в тучных стадах овцы и бараны. А недалече под деревом горел небольшой костёр, на котором горцы готовили бесхитростную, но вкусную пищу. В отсутствие пастуха, спускавшегося к реке за выброшенными на берег обломками деревьев, животные находились под присмотром огромной мохнатой овчарки, которая, вбежав на пригорок, вытянувшись в струнку, чутко вдыхая чистейший, словно хрустальный, воздух, не спускала острых глаз с отары.

Было совсем не жалко, что поздно встающее в горах солнце, рано спускается, разбрасывая по краю небес и по вершинам гор яркие световые сполохи, ибо с наступлением вечера воздух, сгущаясь, становился звонок и, словно не вдыхался, а благодатно проглатывался, как пузырьки целебного нарзана. Чем прохладней и непроглядней становилась вокруг тьма, тем ярче на небе загорались бесчисленные звёзды. Постепенно наступала глубокая-глубокая, умиротворяющая взволнованную душу, плотная тишина. Видимо, об одном из таких чудных вечеров гениальный Михаил Лермонтов написал: «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу/ и звезда с звездою говорит…».

В горном селении, которое обычно располагалось в глубоком ущелье, окружённом со всех сторон отвесными пикообразными скалами, жилища строились уступами, и получалось так, что первая же крыша становилась как бы двором стоявшего выше дома. Конечно, современная жизнь внесла свои коррективы и в архитектуру, и в планировку улиц, но вместе с появлением удобств был, к сожалению, утерян тот старый мир, который своей неспешностью, невольным знанием о своём соседе всего или почти всего, порождал необходимость держаться друг друга в радости и в беде.

Солнце ещё не поднялось из-за гор, но яркие отблески золотых лучей уже возносились вверх и озаряли край небосвода. А в разных концах аула начинали блеять овцы от нетерпения отведать свежей зелёной высокогорной травки. Словно призывая их к спокойствию, полаивали незлобиво собаки — вечные друзья и спутники любого кавказца. Сами горцы, проснувшись, выходили из домов и приступали к привычным делам: женщины содержали в чистоте и порядке жилища-сакли, верно ждали своих волевых мужей, рожали детей и воспитывали их честными и благородными, гордыми за свой необыкновенный край; а мужчины защищали родной очаг от многочисленных, часто приходивших не по их вине бед, добывали сполна еду и средства, необходимые, чтобы в семье, в роду царили достаток и умиротворённость.

И вот книга была прочитана до последней точки. Но я как бы только вошёл в двери того огромного мира, который назывался Кавказом и который воспел в своих прекрасных стихах один из лучших сыновей горного края. С первых же строк я обратил внимание на то, что стихи мелодичны и должны легко ложиться на музыку. И как же был рад, что не ошибся, когда по радио услышал гениальную песню, посвящённую молодым джигитам, павшим в боях за свободу родных гор, чьи души превратились в журавлей и теперь летят над землей, выстроившись в клин. Нет, они не прощаются с живущими, они призывают их помнить, какая дорогая цена заплачена за мир и как ответственно надо жить, чтобы этот мир больше никогда не нарушался!

Особое место в лирике Расула Гамзатова занимает любовь, у него на первом месте стоят высокие чувства к женщине: и как к любовнице, и как к супруге, и как к единственной верной подруге. Знаменитый композитор Оскар Фельцман не мог это не прочувствовать. В результате появилась музыка к таким прекрасным стихам, как «С любовью к женщине», «Есть глаза у цветов», «С женщиной наедине», «Разве тот мужчина» и другим. А певец, исполнявший их, — наполовину русский, наполовину азербайджанец — неповторимый Муслим Магомаев, гениальный талант которого я полюбил по первой же услышанной песне.

Мне кажется, квинтэссенцией всей любовной лирики поэта можно назвать написанное в самом начале творческого пути стихотворение — более образное и трогательное поэтическое произведение, пожалуй, трудно найти: «Здесь ещё снег не стаял, / Крыши в белых папахах, / А ты с земляками прислала мне / С горных лугов цветы… / И в дымный вокзал ворвался / Лёгкий весенний запах, / И, знаешь, мне показалось, / Что это приехала ты. / Я принял их, как встречают / Гостя в домах кавказских! / Поставил на видном месте, / Свежей водой поил. / Но мало они погостили: / Скоро поблекли краски, / И стебли к свету тянулись / Уже из последних сил. / Венчики наклоняя, / В руках моих увядали. / Как я хотел спасти вас, / Ранней весны ростки!.. /Вдали от лугов зелёных, / От горной солнечной дали / Медленно опадали / На письменный стол лепестки. / И опустело в доме, / Будто мы вновь простились… / И за окном капели — / Уходит, уходит зима! / И на Тверском бульваре / Ландыши появились… / Знаешь что, дорогая, / Ты приезжай сама!».

Вдруг я услышал голос Бавыкина, возвратившего меня из затянувшихся воспоминаний и размышлений:

— Ну вот, слава Богу, и приехали!

— Да быть такого не может! — шутя отозвался я.

И, подняв голову, увидел, что мы остановились перед пропускным пунктом, от которого в обе стороны уходил, почти сразу теряясь за деревьями, высокий кирпичный забор, а за ним возвышалось серое многоэтажное здание центральной клинической больницы, в одной из палат которой я и должен был познакомиться со своим кумиром. Слева от автостоянки вдоль забора возвышался сосновый, вперемежку с огромными елями, лес, засыпанный от вершин своих до самых нижних ветвей свежим, пышным, как взбитая пуховая подушка, снегом. Бавыкин, попросив меня подождать в машине, торопливо скрылся за высокими входными дверьми. Но я так засмотрелся на зимний снежный лес, что, выйдя из машины, хоть выпавший за ночь снег был глубоким, смело шагнул в сугроб — и тотчас провалился по колено. Но это не смутило меня. Почему-то вспомнилось детство… Я, как в давние юные года, решительно подошёл к одной невысокой тонкой сосенке, встал под неё и, взявшись за ствол, с силой встряхнул молодое дерево. Снег с весёлым шумом ворохом посыпался на одежду, за ворот, обдав бодрящим холодом, и, стремительно тая, побежал по позвоночнику…

— Эх, хорошо-то как! — воскликнул я.

И, словно в ответ, услышал, как синичка, взлетевшая на самую вершину ели задорно засвистела: «Пиють, пиють, пиють!»

С удовольствием послушав её, полюбовавшись заснеженным, будто задремавшим лесом, я не без сожаления вернулся к машине. Едва стряхнул с одежды снег, как появился Бавыкин:

— Иван, а паспорт у тебя с собой?

— С собой! Иначе и быть не может, ведь я, проживший, считай, большую часть жизни среди якутов, сам стал похож на них, особенно лицом. Нашей же милиции — что якут, что чеченец — всё подозрительный человек. И если вдруг забудешь дома паспорт, сутки продержат в отделении, пока не разберутся, кто ты, что за фрукт!..

— Понятно! Значит, можем идти к охране, тем более что у них в списках наши фамилии значатся!

У пропускного поста нас ожидал не только мужчина в возрасте, с коротко подстриженными ржаными волосами, в чёрной спецодежде, но и медсестра, женщина средних лет в белоснежном халате, с лицом Моны Лизы, со сдержанной, но приветливой белозубой улыбкой. Я полез за паспортом, но она сказала:

— Бавыкин у нас частый гость, мы его почти за своего принимаем и, конечно, доверяем ему! Так что, не теряя зря времени на формальности, проходите через турникет и следуйте за мной.

— К Расулу Гамзатовичу по лестнице или на лифте поднимемся? — спохватившись, спросила она.

— На лифте, на лифте! — тотчас решил Бавыкин.

Но я решил не изменять своему правилу:

— А на каком этаже Гамзатов?

— На четвёртом, в самом конце коридора! — ответила медсестра.

— Так это же невысоко! Конечно, по лестнице поднимемся! И не смотри на меня с таким неудовольствием, Олег! Понимать должен, что движение — это жизнь!..

И мы втроём не спеша двинулись по мраморным ступеням всё выше и выше. Действительно, я в любых условия старался передвигаться только, как говорится, на своих двоих! Во-первых, за время профессиональных занятий спортом в кровь и плоть настолько вошли сверхнагрузки, что меня хлебом не корми, но дай в день пройти пешком хотя бы десять километров. Да как?! До звона и лёгкой боли в ногах. К тому же случай из давнего прошлого, который произошёл со мной в Пятигорске, оптимизма ездить на лифте не прибавлял.

Дело в том, что я, проходя лечение на знаменитом курорте, поселился в новом, недавно построенном восьмиэтажном здании гостиницы «Интурист». В номере я так увлёкся чтением купленного на чёрном рынке романа «Мастер и Маргарита», что не заметил, как время подкатило к часу дня. А мы с женой решили пообедать в ресторане «Центральный», находившемся в живописном центре города, до которого на трамвае не меньше десяти минут езды! Не желая своим опозданием расстраивать супругу, я, выскочив в коридор, увидел только что подошедший лифт. Не раздумывая, влетел в кабину и стал спускаться. Но где-то на половине пути, между этажами, лифт, вдруг дёрнувшись, встал! Всякое бывает… «Постоит да опять поедет…» — без лишних волнений подумал я. И зря!

Через десять минут добровольного «заточения» в железной узкой коробке, да ещё плохо проветриваемой, мне стало трудно дышать. Пот выступил на лбу. И я в надежде быть услышанным, стал кричать. Однако никто не отозвался, не пришёл на помощь, лишь уборщица, проходя мимо с ведром, остановилась и «утешила»:

— С вами всё в порядке?

— Если не считать, что я опоздал на свидание с любимой женой, то, можно сказать, всё или почти всё…

— И вы из-за этого, чувствую по голосу, расстроились? Судьба уж такая у нас женщин: вас, мужчин, всю жизнь то ждать, то поджидать! А лифт-то нескоро заработает!

— Это почему же! — чуть не вскричал я.

— Так время-то, как никак, обеденное! Слесарь, обслуживающий лифт, пошёл подкрепиться, чем Бог пошлёт! Так что потерпи маленечко! О жизни подумай! Она ведь вон какая: ты от неё добра ждёшь, а она тебя по голове бьёт. Пойду уж я…

И исчезла.

Оставшись один, я минут через десять окончательно сопрел, воздуха стало сильно не хватать, и я задышал, как выброшенная на сушу рыба — тяжело, прерывисто. Когда, наконец, лифт вновь заработал, я спустился на первый этаж, чувствуя себя так, словно меня прокрутили в огромной стиральной машине…

— Ну, вот и поднялись, как ты настоял, Иван! — вдруг услышал я, словно из потустороннего мира, слова натужно дышавшего Бавыкина.

— Олег, а ты на меня, пожалуйста, не обижайся! Я и в метро, будь там лестница, вовек бы по эскалатору не поднимался. А впрочем, и на нём не теряю время зря — переступаю вверх со ступени на ступень. Пусть небольшая, но спортивному организму полезная нагрузка!

Между тем, пройдя по длинному чисто выбеленному коридору с большими незашторенными окнами, выходившими во внутренний двор, мы остановились перед высокой двухстворчатой филёнчатой дверью. Поблагодарив за сопровождение медсестру, мы с Олегом переглянулись, будто решая, кому первому заходить к Гамзатову. Наконец, на правах старого знакомого, Бавыкин уверенно открыл двери и вошёл в больничную палату с высоким — не меньше четырёх метров! — потолком, следом за ним — и я. Вдоль стен стояли аккуратно заправленные кровати со взбитыми и на угол поставленными не казёнными, а домашними пуховыми подушками. Прямо перед входом светилось выходящее на облюбованный мной заснеженный лес высокое окно с распахнутыми на обе стороны тюлевыми шторами. Вплотную к батарее стоял довольно большой стол с тумбами и с выдвижными ящичками. На обыкновенном рассохшемся от времени деревянном стуле с лёгкой спинкой, облокотившись на стол, сидел Расул Гамзатович. До нашего прихода он, видимо, работал над какой-то рукописью и продолжал держать в руке ручку, а на столе довольно большой стопкой лежали чистые листы. Я сразу же подумал: «Мать честная, поэт, можно сказать, обезножен, без посторонней помощи, по словам Олега, даже до туалета дойти не может, а не только не впадает в бездеятельную тоску, но ещё и запланировал от души поработать! Вот это человек! Вот это сила духа!».

А Бавыкин, уже сев, как у себя дома, на койку справа от стола и поздоровавшись с Гамзатовым за руку, представил меня:

— Это Иван Иванович Переверзин, новый председатель Литературного фонда России! Прошу, как говорится, любить и жаловать!

Мне стало неловко от своей растерянности, что я сразу не поприветствовал знаменитого поэта. Поэтому, едва Бавыкин замолчал, я с волнением в голосе сказал:

— Добрый день, Расул Гамзатович! Рад вас видеть за работой. И прошу извинить нас, что помешали!..

— Какие извинения, дорогой Иван Иванович! Ведь я же сам попросил Бавыкина, чтобы он привёл вас ко мне! — тотчас успокоил поэт.

И я, ободрённый добрыми словами, даже осмелился задать вопрос:

— А что стоит за вашей просьбой, Расул Гамзатович?

— Только одно — забота о литературе! Вы, наверно, знаете, что в советское время жизнь писательская била ключом. Не только в Москве, но и во всех областях, республиках проводились съезды и совещания не только маститых литераторов, но и молодых. В родных местах наших классиков Союз писателей России совместно с государством устраивали дни, посвящённые их творчеству. И в моём Дагестане ежегодно проходил литературный праздник «Белые журавли». С каких позиций не подходи сегодня к этой огромной работе, но иначе, как необходимой, её назвать нельзя. Так я думаю, что было бы здорово всё хорошее возродить! Понимаю, что без первичных организаций это сделать крайне трудно, да и не продуктивно, поэтому обращаюсь к вам с просьбой: по новой создать в Дагестане отделение Литфонда России, который вы возглавили!

Тут я вспомнил о просьбе Распутина и не без удивления подумал: «Да, быть известным писателем совсем не значит, как писал Сергей Есенин, "прорастать глазами в глубину…". Нужно обладать глубокой мудростью…». А Гамзатову, выжидательно и с надеждой смотревшему на меня, я ответил:

— Ваша просьба, как бальзам на душу! И я её обязательно выполню! Вам только надо как председателю Союза писателей Дагестана подобрать подходящую, стоящую кандидатуру на пост директора отделения Литфонда. Слово даю, что на первом же заседании президиума мы её рассмотрим и утвердим! А сейчас я бы хотел выдать вам, дорогой Расул Гамзатович, от Литфонда России денежную помощь. Она небольшая — всего тридцать тысяч рублей! Но, как говорил в романе Юрия Бондарева «Горячий снег» командующий фронтом, вручавший после боя геройски отличившимся артиллеристам ордена Красной Звезды: «Всё, что могу… Всё, что могу…» — и уверенно добавил: — Надеюсь, в будущем Литфонд не только сохранит нажитое вами, классиками, но и приумножит!

Гамзатов посмотрел на положенные перед ним на стол деньги, некоторое время помолчал, потом повернулся к Бавыкину и с дрожью в голосе трогательно сказал:

— Я, пятьдесят лет отдавший литературе, впервые получаю помощь от родного Литфонда! Эти небольшие деньги в трудные дни жизни значат для меня куда больше, чем все миллионы, которые я когда-то в советское время имел!

И со слезами на глазах, обратившись ко мне, добавил:

— Иван Иванович, честно скажу вам, что я давно не был так обрадован. И думаю, вы понимаете почему! Трудно предсказать, как дальше сложатся наши с вами отношения, но сегодня позвольте мне от души, крепко, по-мужски пожать вам руку!

Благодарным рукопожатием великого сына Кавказа я был тронут до глубины души. Горло сдавили спазмы, и я был готов заплакать… Но вдруг открылись нараспашку двери, и в палату вошли двое мужчин средних лет. Один держал в руках огромный букет тёмно-бордовых роз, другой — красивую коробку с изображением Багратиона. Я сразу же понял, что это знаменитый кизлярский коньяк, названный в честь героя войны 1812 года. Познакомившись с новыми гостями Расула Гамзатовича, я узнал, что они тоже из Дагестана. На первый взгляд они мне даже показались чем-то похожими друг на друга. Однако самый подвижный из них, с лысеющей макушкой, с блескучими чёрными глазами, со звездой героя на тёмном пиджаке, сидевшем, словно влитой, был не кто иной, как первый дагестанский космонавт. А тот, что принёс цветы, возглавлял представительство республики в Администрации Президента России.

Космонавт как человек бывалый попросил своего друга закрыть понадёжней дверь. Тот быстро зашёл в ванную, взял обычную швабру и просунул её через обе дверные ручки — ну точно так, как делали во время весеннего паводка в школе мы, чтобы в открытое окно покинуть класс и убежать на реку смотреть, как вызванные с военных аэродромов бомбардировщики будут взрывать лёд в месте затора.

Сам же космонавт вынул из коробки бутылку коньяка, открыл её и, выдвинув из стола верхний ящик, достал пять обыкновенных пузатых медицинских мензурок из толстого тёмно-синего стекла. Наполнил их отливающим золотом благородным напитком и тотчас спросил:

— За что будем пить, дорогие товарищи?!

— Как за что? За знакомство! — лукаво улыбаясь, предложил Гамзатов!

— Лучше не придумать! — согласился космонавт.

И чокнувшись со всеми, одним махом осушил мензурку! Едва это же самое сделали остальные, он вновь разлил коньяк:

— Ну, а каким будет второй тост?

— Думаю, самое время выпить за здоровье нашего уважаемого Расула Гамзатовича! — не без пафоса, но от души произнёс всё последнее время молчавший Бавыкин.

Я вообще-то коньяк не то чтобы очень люблю, но по крайней мере, умею его пить, верней попивать мелкими порциями. А чтобы его вкус ощущать в полной мере, надо ещё и с помощью языка как бы омывать небо. Конечно же, при этом никакой лимон нежелательно употреблять, поскольку он убивает тонкий запах и сладкую горечь напитка. Заметив, как я не спеша, со вкусом смакую коньяк, космонавт не выдержал:

— Иван Иванович, а вы толк в употреблении этого благородного напитка знаете! И иначе, чем вы, это делать нельзя с кизлярским коньяком. Как-никак он двадцатипятилетней выдержки, и в год его выпускают исключительно для Кремля не более трёхсот бутылок! Но поскольку мы пьём его в кремлёвской больнице, то дорогой напиток, можно сказать, попал по назначению!

И молодым задорным смехом, сверкая белозубой улыбкой и глазами, негромко засмеялся, довольный то ли собой, то ли коньяком! После третьей мензурки я почувствовал, как по всему нутру растеклось сладостное тепло. В голове приятно и легко позванивало. Думаю, то же самое происходило и с другими участниками нашего внезапного застолья. И Гамзатов, остро чувствуя душевное состояние людей, лукаво спросил:

— А не пора ли нам перейти к интересным рассказам из жизни?! — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — В советское время, как я уже говорил, происходило немало литературных мероприятий в рамках работы с молодыми талантами. И вот на одном из них, в перерыве между семинарами, ко мне подошёл молодой поэт с просьбой подписать мою только что вышедшую книгу стихов. Я с удовольствием поставил автограф и простодушно сказал: «Молодой человек, если когда-нибудь будете у нас в горах, то заходите в гости!». И, конечно, тут же о своём предложении забыл. Но подающий надежды поэт запомнил! И вот, спустя некоторое время, я дома сидел над новыми стихами, уединившись в рабочем кабинете. Неожиданно в дверь постучали. «Расул, извини, что беспокою, но пришёл какой-то молодой человек, якобы по твоему приглашению!» — сказала жена. «Молодой человек? По приглашению…» — забормотал я, пытаясь вспомнить, когда и где я мог кого-нибудь приглашать в гости. Думаю: «Если это относилось бы к другу или хорошо знакомому человеку, то я сам с нетерпением ожидал бы его!..». Но никого из близких вспомнить не смог. И лишь когда всё-таки вышел в гостиную, то, узнав молодого поэта, вспомнил о своём приглашении! Делать было нечего — гость есть гость! Но про себя подумал: «Бывают же люди — шуток не понимают!».

Закончив рассказ, Гамзатов мудро улыбнулся. Вскоре в дверь постучали. Космонавт в один миг освободил её от швабры — и на пороге появилась лечащий врач со строгим взглядом больших синих, словно небесных, глаз:

— Уважаемые мужчины, время вашего посещения вышло! Да и Расулу Гамзатовичу пора делать уколы!

— Извините! Извините! Нас, можете считать, уже нет! — за всех успокоил симпатичную женщину космонавт!

Через некоторое время я узнал от Бавыкина, что Гамзатову стало лучше, и он улетел в родной Дагестан. А вскоре секретарша положила на стол передо мной правительственную телеграмму, в которой Расул Гамзатович от имени писателей возглавляемого им республиканского союза выражал мне искреннюю благодарность за возрождение в Дагестане отделения Литфонда России.

Удивительный человек, мудрый руководитель и большой поэт, несмотря на болезнь, страшно занятый решением ежедневных проблем земляков да и своих тоже, а выкроил минутку вспомнить обо мне, в отличие от многих, которым я помог, но, честно говоря, никакой благодарности не получил.

И почему-то в моей голове возник образ великого поэта Михаила Лермонтова, кстати, очень любившего Кавказ, написавшего о нём самые проникновенные стихи. Несколько строк из знаменитого стихотворения «Бородино», относящихся к моим добрым мыслям о Гамзатове, я не мог вслух наизусть не прочесть, хотя никого в кабинете не было: «Да, были люди в наше время, / Не то, что нынешнее племя: / Богатыри — не вы! / Плохая им досталась доля: / Не многие вернулись с поля… / Не будь на то Господня воля, / Не отдали б Москвы».

И под впечатлением этих гениальных строк с горечью, щемящей сердце, подумал: «Великий поэт печалится, что по Господней воле была отдана французам в позапрошлом веке столица России. Интересно, какие бы стихи он написал, узнав, что его потомки, нынешние государственные мужи, не одну лишь Москву, а всю страну на разграбление отдали — и ничего, все прегрешения с них, словно с гуся вода…». И опять, словно сами собой, зазвучали лермонтовские строки: «Всё это было бы смешно, / Когда бы не было так грустно…».

Однако жизнь продолжалась, принося не только светлые радости, но и глубокие огорчения. Самым сильным из них стало известие о смерти Расула Гамзатова. Оно, словно острым ножом прошло по моему сердцу, повергло душу в чуть ли не безысходную тоску. Как будто я потерял самого родного человека. Невольно подумалось: «Ну почему судьба так строга ко мне: сколько уже добрых людей, очень много сделавших, чтобы наша сумеречная жизнь стала светлее, радостней, разнообразней, а самое главное — богаче духовно, я уже потерял. И вот что до слёз обидно — многие из них были ещё достаточно молоды, полны сил, веры в себя и в родное Отечество. И Расул Гамзатов разве не был на самой вершине человеческой мудрости и раскрытия высокого поэтического таланта? Ну, конечно же, был! Ему ещё бы творить и творить — радовать и радовать своими искромётными стихами души многочисленных читателей, ан-нет — и его забрала косая по воле свыше. Лишь одно целебным подорожником ложится на душу: Господь забирает самых лучших, самых достойных».

Известно, ничто — ни хорошее, ни плохое — просто, само по себе не происходит. Наверно оттого, что я очень люблю творчество Расула Гамзатова и его самого как прекрасного, широкой души человека, потому судьба и подарила мне после смерти поэта ещё одну неожиданную, но такую памятную встречу с ним. И не только…

Однажды зимним сумеречным днём, кажется, это была суббота, я, верный своей привычке, точнее — долгу перед собой и, надеюсь, живописью, посетил Академию художеств им. Ильи Глазунова с целью знакомства и приобретения новых картин у художников-преподавателей, за годы нашего сотрудничества ставших известными на весь мир мастерами кисти. Обходя мастерские одну за другой, я поднялся на четвёртый этаж по винтовой, довольно крутой лестнице с бетонными ступенями и железными поручнями, и, можно сказать, чуть не столкнулся с Лейлой Хасьяновой, уже запиравшей двери своего кабинета-мастерской на ключ. Я даже не успел первым поздороваться, как услышал её удивленный голос:

— Иван Иванович, здравствуйте!

— Здравствуй, Лейла! — ответил я.

<span style="font-size: 1