21.08.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Рассказы Владислава АВДЕЕВА
опубликовано: 08-02-2018

 

 

 

Последний рубеж писателя

 

Не хочется в это верить, но почему-то упорно лезет в голову мысль: в русскоязычной литературе Якутии вряд ли появится в обозримом будущем писатель такого же масштабного дарования, интеллекта и поистине неисчерпаемого творческого потенциала, как Владислав Авдеев.

Какой бы темы ни касался в своих произведениях Владислав Авдеев, первым и главным условием для него было доскональное изучение предмета, о котором собирался писать: от эпохальных примет до самых мелких бытовых деталей. Ни один дотошный специалист-учёный не найдёт в его романах и повестях о «делах давно минувших дней» («Бараанчай — изгой небес», «Уйти, чтобы остаться», «Хорошие люди», «Повесть о первой любви») малейшей исторической неточности, искажения факта или столь популярной ныне среди литераторов игры в поддавки с цифрами и датами.

Наверное, раз пять говорил ему, что я как редактор отдыхаю душой, получаю истинное наслаждение, когда читаю и готовлю к печати его произведения. И до жути хочется мне порой иным горе-мастерам слова дать… почитать романы Владислава Авдеева. Вдруг — да и поможет!

В наше подловатое время, когда всё вокруг постепенно превращается в нечто безликое, Владислав Авдеев чётко различал все оттенки бытия (только чёрное для него всегда оставалось чёрным, белое — белым). Был способен этот мир видеть в ярких красках, которые для него — как для настоящего человека и писателя — продолжали сохранять первоначальную свежесть и красоту. Он пытался противостоять своими талантливыми произведениями воинствующей серости — и ушёл непобеждённым. Вконец обессилевший, измождённый страшной болезнью до такой степени, что боязно было взглянуть на него, Владислав Иванович продолжал писать. Зная, что это его последний бой, последний рубеж.

 

Иван ИННОКЕНТЬЕВ,

заместитель главного редактора журнала «Полярная звезда»

  

 

Владислав АВДЕЕВ

 

«Здравствуй, Зоя!»

Зою Александровну всю ночь мучила бессонница. И она уже наверное в сотый раз за последние месяцы подумала, вот, мол, говорят, что в сорок пять — баба ягодка опять. А у неё всё наоборот. До сорока пяти ни одна болезнь к ней не приставала, а после, словно кто сглазил: и сердце стало пошаливать, и желудок, то нельзя есть, это, и вот ещё бессонница прицепилась.

Уснула Зоя Александровна только под утро и приснился ей сон, который со всеми подробностями повторил один день из далёкого детства. Будто кто-то снял тогда на плёнку всё происходившее с ней и сейчас показывал… Вот она входит в класс, а на доске большими корявыми буквами написано: «Зойка — дура!». Не задумываясь она берёт мел и чуть пониже пишет: «А Петька Дегтярёв — дурак в квадрате». С четвёртого класса Петька Дегтярёв, скуластый парень с зеленоватыми глазами и слегка курчавыми волосами, стал оказывать ей знаки внимания. Это потом, через несколько лет, будут первый поцелуй, объяснение в любви, клятва никогда-никогда не расставаться… А тогда…

На первой же перемене на доске появилось: «А Зойка — дура в кубе». Она на следующей перемене ответила: «А Петька Дегтярёв — дурак до бесконечности». А потом… Но тут Зоя Александровна проснулась — зазвенел будильник. Некоторое время лежала, вспоминая сон.

И, что интересно, обычно после бессонной ночи Зоя Александровна вставала уставшая, разбитая, а тут, словно этот сон, воскресивший один день из далёкого детства, влил в неё силы, — поднялась бодрая, посвежевшая.

И потом, чтобы ни делала, — умывалась, пила кофе — улыбка не сходила с её лица. Так с улыбкой и вышла из подъезда.

Шла по улице и всё вспоминала, вспоминала… После её надписи на доске, где она назвала Петьку дураком до бесконечности, он подкараулил её возле школы и загородил дорогу. Думала, будет драться, и взяла поудобнее портфель, чтобы в случае чего стукнуть Петьку по голове. Но он неожиданно сказал:

— Я вообще-то девчонок не люблю, все они ябеды и плаксы, но ты совсем другая. Давай дружить.

Конечно, ей было приятно, что такой парень предлагает ей дружить, но она же была девчонкой и поэтому презрительно ответила:

— Ещё чего!

И прошла мимо. Но Петька обогнал её и вновь загородил дорогу:

— Я же не просто так предлагаю, а дружить по-настоящему и потом, когда вырастем, поженимся.

— Хе, жених! Я, может, за космонавта замуж пойду.

— Значит, я стану космонавтом, — уверенно сказал Петька.

— Ну ладно. Только ты мне никаких записок не пиши и после школы не провожай. Пускай никто не знает, что мы дружим.

— Согласен. Так даже интересней. Но если кто к тебе полезет, я тому сразу морду набью!

Так началась их странная дружба…

Зою Александровну отвлёк от воспоминаний парнишка в закатанных до колен штанах. Она даже остановилась, увидев это. Парнишек с закатанными до колен штанами она не видела лет тридцать. Этот что-то старательно выводил мелом на стене. Заметив стоявшую рядом взрослую женщину, парнишка бросил мел и убежал, а на стене осталось: «Катька — дура!». Зоя Александровна подобрала мел и шла, перекатывая его пальцами. Но вдруг остановилась и, оглянувшись, быстро написала на стене дома: «Петька Дегтярёв — дурак в квадрате». Затем аккуратно положила мел в щель между панелями и отошла, счастливо улыбаясь.

На работе заметили её состояние:

— Зоя Александровна, какая вы сегодня красивая, помолодевшая!

Это в отделе, а когда шла по коридору, то мужчины, раньше провожавшие её равнодушным взглядом — женщина всегда чувствует, как на неё смотрят, — тут ожили, словно получили живительный укол, словно их пронзило невидимое излучение исходившее от 3ои Александровны.

И после работы. Раньше Зоя Александровна, вернувшись с работы, нехотя ужинала, включала телевизор, забиралась с ногами в кресло и так сидела до позднего вечера. Но в этот вечер она чувствовала какой-то подъём, желание двигаться, что-то делать — привела квартиру в идеальный вид. И вообще настроение у неё было такое, что она впервые после развода с мужем подумала, что у неё ещё не всё потеряно. И что в сорок пять — баба ягодка опять.

А с мужем она развелась лет десять тому назад, не хватило сил терпеть его бесконечные пьянки. Осталась с дочерью, поначалу бодрилась, а как дочь, выйдя замуж, укатила с мужем на восток, так в ней всё и опустилось. И вот теперь появился интерес к жизни и, что странно, — исчезла бессонница. Так спала, что чуть не опоздала на работу.

Утром, торопливо пробегая мимо своей надписи, подумала: «Где он сейчас, Петька Дегтярёв?». После девятого класса его отца, он был военным, перевели служить к западным границам, и они уехали. Прощаясь, поклялись обязательно встретиться после десятого класса в Москве — собирались поступать в один и тот же институт. Но всё получилось иначе. Возвращаясь из отпуска, разбились на самолёте Зойкины родители, и тётя Вера увезла её в другой город. Вместо института пришлось идти работать. Потом учёба заочно. Вышла замуж. Петька Дегтярёв вспоминался всё реже и реже, но бывали времена… когда казалось всё бы отдала, лишь бы встретиться с ним.

Зоя Александровна попыталась представить Петьку взрослым и не смогла.

Шли дни, надпись на стене как бы помогала Зое Александровне жить, она черпала в ней силы. Но дожди делали своё дело — надпись виднелась уже не так чётко…

И вроде на этом история и заканчивалась. И уже напрашивался некоторый итог — воспоминание детства как одно из средств борьбы с бессонницей.

Но так случилось — это мы говорим «так случилось», а судьба всё приготовила заранее — Петька Дегтярёв жил в том же городе.

И вот раз, отправившись на поиски водки, — везде стояли семьсотграммовые бутылки, а у него денег было только на пол-литра — Дегтярёв попал как раз на ту улицу, по которой ходила на работу Зоя Александровна. Увидев на стене полустёртую надпись, он сначала прошагал мимо, мало ли на свете Дегтярёвых и почему бы какому-нибудь пацану не носить имя Петька. Но вот это «дурак в квадрате» напомнило ему что-то такое… Дегтярёв даже огляделся вокруг и вернулся к дому с надписью. Долго стоял, потирая пальцами лоб, затем достал из щели мел и чуть ниже написал дрожащей с похмелья рукой: «А Зойка — дура в кубе». Положил мел на место и сразу же поспешил уйти с этой улицы: впервые за много лет ему стало стыдно за свои измятые брюки, грязную в пятнах рубашку… И вообще водка его сразу перестала интересовать. Дегтярёв спешил домой, чтобы наедине подумать о случившемся.

Закрыв за собой дверь, кинулся к зеркалу и долго глядел на своё небритое, постаревшее, опухшее от пьянки лицо.

Неужели Зойка здесь, в этом городе? Он думал, что уже больше никогда не увидит её… Неужели Зойка здесь?

В дверь стучали, кричали — наверное дружки звали его опохмелиться, но Дегтярёв ничего не слышал. Он сидел на кровати, на которой кроме старого в пятнах матраса и грязного байкового одеяла ничего не было, подушку и ту заменяла телогрейка. Сидел, сцепив пальцы и вспоминал, вспоминал…

Зойка, если она здесь… Ведь он всё-таки побывал в городе, где они жили раньше, узнал, что её родители погибли и что она уехала с тётей. Но вот куда — никто не знал.

А оказалось, что Зойка совсем рядом — он был уверен, что надпись на стене принадлежит ей. И огромное желание, желание переполнявшее его, было бежать к этой надписи, стоять возле неё и день, и ночь, но дождаться Зойки. Но как предстать перед ней в таком виде… И разве можно её пригласить в такую квартиру, где проданы даже стол и стулья. В последние годы за тунеядство не сажали, и он уже два года нигде не работал — сначала продал телевизор, магнитофон, холодильник, потом спустил всё остальное.

После долгих раздумий решил первым делом найти работу. Когда-то он был неплохим механиком, ходил на разных теплоходах, работал на берегу групповым механиком. На берег пришлось уйти из-за жены, но его уход не помог — не за подол же её держать, развелись. Потом были другие женщины, бесконечные пьянки, разные работы, увольнения…

На следующее утро он пошёл к знакомому, с которым когда-то вместе плавали на одном теплоходе, тот теперь был главным инженером в порту. Знакомый выслушал его заверения в том, что он бросил пить и сказал:

— Я тебе верю. Поговорю в кадрах, пойдёшь групповым механиком. Я думаю, ты не забыл, что из себя представляет дизель. Но подойди дня через два, ты посмотри, какая у тебя рожа.

А Зоя Александровна, увидев новую запись, замерла… Нет, она не могла поверить… Неужели судьба смилостивилась к ней, ведь это мог написать только один человек… Петька Дегтярёв здесь, в городе… Боже мой!

Зоя Александровна взяла мел и написала: «А Петька Дегтярёв — дурак до бесконечности».

Она шла по улице, ничего не видя и не слыша. Он здесь… рядом… проходил по этой улице… Боже мой… какое счастье-то. Она ведь уже давно потеряла надежду встретить его.

Вечером не вытерпела, сходила ещё раз, посмотрела на надпись, даже потрогала её.

Назавтра, собираясь на работу, перебрала все платья. Зоя Александровна была почему-то уверена, что Дегтярёв обязательно встретит её возле этих надписей. Она хотела и боялась этой встречи, боялась, что он разочаруется в ней, ведь прошло столько лет. Волновалась так, что внутри все дрожало, в каждом встречном мужчине ей виделся Дегтярёв, сердце готово было вырваться наружу…

А Дегтярёв за эти два дня, что дал ему знакомый, перестирал всё, что осталось из одежды, вымыл заплёванный, затоптанный пол, а вот забрызганные вином, заляпанные обои пришлось оставить.

На работу вышел рано, когда ещё не ходили автобусы, и сразу на Зоину улицу, глянул на «Петька Дегтярёв — дурак до бесконечности» — и окончательно уверился: Зойка здесь, в городе. Взял мел и написал: «Здравствуй, Зоя!». Настроение было такое, словно блуждал в лесу, блуждал и вдруг, когда уже окончательно отчаялся, увидел родные места…

Знакомый не обманул, на работу Дегтярёва приняли благодаря главному инженеру, выдали и небольшой аванс.

На следующее утро снова встал пораньше, сделал зарядку и на Зоину улицу. Долго стоял, словно читал длинную-предлинную надпись, а было на стене всего два слова: «Здравствуй, Петя!». От радости хотел, как раньше, пройтись на руках, но брякнулся на землю, тело не хотело слушаться… но уйти так просто тоже не мог. Взял мел, долго крутил его пальцами, но ничего и не написал.

И не знал Дегтярёв, что Зоя Александровна наблюдала за ним. Стоя в подъезде ближайшего дома, она следила за Дегтярёвым и, когда он ушел, Зоя Александровна усталой походкой побрела прочь.

Всяким представляла себе Зоя Александровна Петьку Дегтярёва, но только не таким. Испитое, постаревшее лицо, измятые брюки, у пиджака короткие рукава, волосы длинными патлами. Всё это ей уже было знакомо. Сразу вспомнился муж, его пьяные скандалы, а сколько раз он подкарауливал Зою Александровну уже после развода, просил денег на бутылку…

Нет, это был не тот Петька Дегтярёв, которого она ждала, не тот, которого она так часто вспоминала и молила неизвестно кого, чтобы помог ей встретиться с ним… Боже мой… она-то думала… надеялась…

На работе женщины ахнули, увидев её:

— Зоя Александровна, что с вами? Вы заболели?

Весь день Зоя Александровна думала, что ей делать.

А ночью даже поплакала. Но решение приняла — стала ходить на работу по другой улице.

И потянулись вечера, похожие один на другой. Вернувшись с работы, нехотя ужинала, включала телевизор… Снова появилась изматывающая бессонница и приходилось принимать снотворное.

А на стене дома где-то через месяц появилась новая надпись: «Зоя, не уходи!». К которой какой-то шутник подписал: «Я всё прощу».

Но осенние дожди вскоре смыли и эту, и предыдущие надписи — можно было разобрать лишь отдельные буквы.

И где-то в конце сентября возле этой стены появился пьяный мужчина, обросший, по всему видно вконец опустившийся, плача, он время от времени стучал себя в грудь и кричал:

— Я, Петька Дегтярёв — дурак до бесконечности! Я, Петька Дегтярев — дурак до бесконечности!

 

 

Нежданное тепло

21 декабря по улице Озёрной лопнула труба отопления. Хлынула горячая вода, грозя затопить траншею, которую неподалёку прокладывали землекопы. Самого молодого в бригаде, Генку Яковлева, послали звонить в бойлерную слесарям, а остальные, освободив трубу от стекловаты, попытались остановить течь. Но, как назло, трубу пробило как раз в таком месте, куда и руку-то не просунуть, а чтобы вбить клин — и не думай. Тогда, взявшись за отбойные молотки, землекопы решили отвести воду в сторону, но горячая вода, съедая снег, быстро просочилась в траншею. С самого начала работы, опасаясь повредить посаженный возле дома кустарник, выкидывали землю из траншеи в одну сторону. И теперь с другой, не защищенной отвалом стороны, вода и заливала траншею.

— Всё! — Ешутин, по-медвежьи сильный, отличавшийся этим даже среди землекопов, отбросил в сторону лопату.— Шабаш! Не хотел сегодня расслабляться, а придётся. Гони, мужики, бабки.

— Погоди, Виктор, может, что придумаем, — возразил Корнеич, пожилой щупленького вида бригадир, а из-за привычки постоянно втягивать голову в плечи, казавшийся ещё меньше.

— Ну, что мнётесь? — Ешутин сделал вид, что не слышал бригадира. — Гоните бабки.

— Рад бы, да заначка давно кончилась, а на работу жена сухой паёк выдаёт и ни копейки наличными, — Тойгичев, такой же бугай, как и Ешутин, сокрушённо развёл руками и облизнул губы.

— Сухой паёк! Каждый день полмешка еды на работу таскает и обижается, — бригада недолюбливала прижимистого Тойгичева.

— Зато твоя тебя на диете держит.

— Ну, растрепались, только повод дай. Скидываемся или нет?

— Не мешало бы, — снова откликнулся Тойгичев,— одолжи, если есть.

— На бутылку есть.

— Может домой сходишь? Тебе же рядом.

— Ладно, — согласился Ешутин. — Так и быть, схожу.

— А мы, мужики, всё-таки подолбим, сделаем канаву, а то совсем зальёт траншею, — бригадир подобрал брошенную Ешутиным лопату.

Жена даже не спросила у Ешутина, зачем ему деньги — подала молча, глядя в сторону. Зато сын, пятиклассник Вовка, не вытерпел:

— Опять пьяный придёшь?

— Тебе какое дело? Давно за уши не драл?

— Да-а-а, ты пьёшь и пьёшь. И маму ругаешь, — голос у Вовки звенел, готовый сорваться.

«Ишь, волчонок растёт, не боится», — подумал Ешутин и замахнулся:

— Я тебя научу с отцом разговаривать.

— Не тронь! — жена встала между ним и сыном. Маленькая, по грудь Ешутину, она бесстрашно смотрела на мужа. — Допился, на сына замахиваешься.

— Ты послушай лучше, как он с отцом разговаривает!

— Сам виноват.

— Виноват, что не инженер? Стыдно стало за папу землекопа, что в земле, как крот, возится. А деньги, поди, любите.

— Да причём здесь это? — жена подтолкнула сына. — Иди, делай уроки.

— А притом, что оба нос воротите…

Раньше эти слова муж говорил только пьяный, теперь стал повторять и трезвый. Землекопом он работал всего третий год, до этого был инженером, но пил, прогуливал, а когда понизили в должности, обиделся и по совету соседа двинул в СМУ землекопом. Сначала стеснялся знакомых, как-никак инженер, и от этого пил ещё больше. Пьяный куражился перед женой:

— Стыдно, что муж в земле роется? Ничего, деньги не пахнут.

Где он услышал это выражение — не помнил, только любил его повторять. На жену и сына руки не поднимал, говорил только:

— Уходите, пока не разозлился.

Жена с сыном, если было тепло, сидели во дворе, ждали, когда он уснёт. Зимой стучались к соседям. Когда утром жена начинала укорять его, трезвого, зло отвечал:

— Что тебе от меня надо? Не дерусь, денег всех не пропиваю.

А вечером снова напивался, шумел, а если приходил трезвый, было ещё хуже. Жена с сыном говорили о своих, известных только им делах, а он бесцельно слонялся по комнатам, не зная, чем заняться, чувствуя себя чужим и ненужным в собственном доме…

Пока Ешутин ходил за деньгами, приехали слесари, быстро поставили на трубу хомут, хорошенько затянули и укатили, не отвечая на ругань землекопов. Неизвестно откуда появившаяся стая воробьёв с шумом расселась вокруг образовавшегося озерка и неожиданно затеяла купание. Воробьи словно старались отогреть свои маленькие тельца в тёплой воде.

— Вот, стервецы, что делают, — вздохнул Корнеич, — ведь перемёрзнут, такая холодина.

Генка с криком «Кыш! Кыш!» бросился их отгонять, но было уже поздно. Воробьи взлетали на ветки, начинали чистить пёрышки и ледяными комочками падали в снег. Генка сорвал с головы шапку и стал собирать в неё упавших воробьёв.

— Зачем они ему? — спросил подошедший Ешутин.

— Кошке, наверно, собирает, — ответил Тойгичев, — как-никак мясо.

— Дядя Витя, — подбежал к Ешутину Генка, осторожно прижимая к груди шапку, — отнесите, пожалуйста, домой. Вы ведь недалеко живёте. Пусть отогреются, обсохнут.

— Ты что, Генка, очумел? Да меня жена с сыном на смех поднимут.

— Давай мы их лучше на закусь, на костре поджарим, — предложил посмеиваясь Тойгичев.

— Дядя Витя, пожалуйста! Мы с вами стоим, а здесь птицы гибнут.

— Ну, раз гибнут, давай, — Ешутин взял шапку с воробьями, свою нахлобучил по самый нос на голову Генке. — Простудишься, что мать скажет.

— Дядя Витя, вы быстрее!

— Сейчас, разбежался, — пробурчал Ешутин, но всё же прибавил шагу. — Чёрт, деньги-то на водку забыл отдать, совсем голову задурили этими воробьями.

Ешутин прошёл в комнату и смущённо крякнул, поставил шапку на стол:

— Вот, отогреть надо…

Он хотел добавить, что это его один дурачок попросил, что ему самому до них и дела нет, но повернулся к жене… Глаза её смотрели на него с удивлением, но кроме удивления было в них что-то такое, от чего Ешутин растерялся, неожиданно для себя густо покраснел. Жена тоже смутилась, наклонилась к воробьям:

— Ах, вы мои бедненькие. Да кто их водой-то облил?

— Сами. Купаться вздумали. По лету соскучились.

— Ну, папка, ты даёшь — Вовка подошёл к отцу, неловко ткнулся ему головой в плечо, — Сколько их?

— Неси-ка, сынок, коробку. А то обсохнут и разлетятся по комнате.

Когда воробьи перекочевали из шапки в коробку, Ешутин, переминаясь возле стола — ему впервые за последние годы не хотелось уходить из дому — глухо сказал:

— Ну ладно, я пойду.

— Как ты, Витя, без шапки в такой мороз пришёл?

— Да тут рядом.

— На обед ждать?

— Не знаю.

— Приходи, папка, мы подождём.

Ешутин шёл, а перед ним неотступно стояло лицо жены: «Как она смотрела, как смотрела! А Вовка — хороший парень растёт».

— Деньги принёс? — нетерпеливо спросил Тойгичев.

— Жены дома нет, а деньги у неё, — сжимая в руке ассигнации, ответил Ешутин.

— Вот и хорошо, — засуетился бригадир, — пока на обед ездим, вода и промёрзнет.

Ешутин подал Генке шапку, взял свою и неумело потряс парня за худенькое плечо.

А посреди закуржавевшего снега виднелся островок земли, отогретый неожиданным теплом.

 

 

О чём печалишься, душа моя?

Раз или два в месяц Колобовников шёл после работы с бригадой в пивбар. Чтобы не выглядеть белой вороной, пододвигал к себе кружку с пивом, но пить отказывался:

— Дури у меня своей хватает.

Бригада поначалу недоумевала:

— Зачем ходит, если такой трезвенник?

— Древние греки для того, чтобы их молодёжь не пристрастилась к пьянству, напаивали до свинского состояния рабов. Вроде как наглядное пособие. И вообще у спартанцев пьянка считалась рабским занятием. Вот и Колобовников, видимо, как почувствует тягу к спиртному, так сюда — наглядится и снова терпеть месяц-другой может.

— Что, так и написано «рабское занятие»? — потрясённо спросил семидесятилетний плотник Черных и смял могучими пальцами своё лицо, изборождённое многочисленными морщинами, которые, словно годовые кольца, выдавали его возраст.

— Так и написано. Могу книгу принести.

— Получается, что мы все рабы. Нет, надо же так настроение испортить, — Черных отодвинул кружку с пивом. — Всю жизнь честно отработал, орден имею, а под старость в рабы записали. Тьфу! — старый плотник повернулся и решительно зашагал к выходу, за ним, оглядываясь и разводя руками, поспешил и его сын. Больше их в пивбаре никогда не видели.

А Колобовников появлялся. Стоял, посматривал по сторонам. Народу всегда было полно, но среди них часто не оказывалось того, кто был нужен Колобовникову, и он через некоторое время уходил.

Иногда везло, Колобовников замечал человека, который его интересовал — обычно это был кто-то из пришедших сюда в первый раз. Узнать такого нетрудно по растерянному лицу, по неловким скованным движениям и по тому, как тот озирался на каждый повышенный голос, перекрывавший и так чересчур громкий гул, стоявший в пивбаре. И обязательно чтоб было «конторское лицо». Некоторое время Колобовников следил за ним, наконец, говорил:

— Пойду, мужики, мне со знакомым поговорить надо, — и шёл с кружкой пива к «конторскому».

— Не помешаю? — Колобовников становился рядом и через минуту-другую спрашивал всегда одно и тоже: — Скажите, товарищ, вы женаты?

Задай этот вопрос Колобовников на улице, ему вряд ли бы ответили, а здесь спрашиваемый чувствовал себя одиноко и даже был рад разговору. Если Колобовников слышал «нет», он скучнел и отходя наставлял:

— И зря, присутствие женщины облагораживает, а постоянное тем более.

Но если спрашиваемый был женат, Колобовников оживлялся:

— Ну и как она?

— Что как?

— В смысле интима?

— Извините, не пойму вас.

— Я спрашиваю, красивая она или нет?

— Как вам сказать…

— И любит, поди, вас?

— Да вот живём, — смущался допытываемый.

— И фигура, поди, что надо — ноги и прочее.

— А собственно, почему вас это интересует? — обеспокоенно озирался собеседник.

— Фигурка, конечно, что надо. Так и должно быть. Вы институт закончили? Техникум. Тоже неплохо. А я вот восемь классов и шабаш. Зато на каких только курсах не учился, можно было два института за это время… Так, значит, красивая у тебя жена, говоришь? — то ли спрашивая, то ли рассуждая сам с собой, возвращался к прежнему Колобовников. — Ясно, что красивая. А вот у меня жена, не баба — лягушка-квакушка. И матерится — любого мужика за пояс заткнёт, хоть на мировое первенство посылай, без всякой тренировки первое место займёт. Ты уж мне поверь. А разве она такой всегда была? Поди, когда в школе училась, мечтала о чём-то хорошем, светлом. Почему из других Елены Прекрасные получились, а из неё лягушка-квакушка? И почему она не вам, а мне досталась?

— Но вы, наверно, когда женились, любили её?

— Какое там любил — время подошло, вот и женился. Где мы с вами разошлись, — Колобовников всегда старался подбирать собеседников примерно своего возраста, — почему пошли разными дорогами? В чём причина? Ведь когда-то одинаково голышом бегали. Может у меня фотография испорченная? — Колобовников вытягивал руку и глядел в ладонь, словно в зеркало. — Всё в порядке, никаких изъянов. В чём тогда дело, почему у вас всё складывается удачно, а у меня нет?

— Знаете, в жизни всякие бывают обстоятельства: болезнь, ранние заботы, — пробовал успокоить Колобовникова растерянный посетитель, давая зарок, никогда больше не переступать порог пивбара.

— Да никаких у меня не было забот, бегал с ребятами за девками, водку пил — и учиться мог, кто мне мешал, наоборот, все твердили: учись, учись. Мог, но не стал. Сам не стал, не захотел. Но почему? Объясни!

— Извините, но может у вас, я не хочу вас обидеть, способностей к учёбе не было?

— Способностей? У меня? Да я в школе по математике лучше всех в классе был. Учительница, бывало, потрогает мне затылок и скажет: у Колобовникова математическая шишка, способный. Да разве в учёбе дело, почему жизнь так поворачивает — тебя туда, а меня сюда. Ты меня правильно пойми, я не про работу, работа мне нравится и не про деньги, зарабатываю я хорошо, но деньгами жизнь не повернёшь.

— Извините, но не пойму я вас. Мысль вашу никак не поймаю.

— Никак, дак никак. Спасибо за компанию, а мне пора домой к своей лягушке-квакушке. Поди, уже ждет голуба.

Всю неделю после такого разговора Колобовников ходил сам не свой, на работе ни с кем не разговаривал. А через месяц-другой снова шёл в пивбар. Однажды Колобовников выбрал посетителя в замшевой куртке с аккуратной бородкой и в тёмных очках. Пристраиваясь рядом, как обычно спросил:

— Вы женаты?

— Женат, брат, — нисколько не удивляясь вопросу, ответил замшевый, называя Колобовникова на ты.

— Ну и как жена, в смысле интима?

— В смысле интима? Ха-ха-ха! — заржал замшевый на весь пивбар.— Ну ты даёшь. Сексолог, что ли? В смысле интима всё в порядке, не первый год замужем — опыт есть. Ха-ха-ха. Тебя что конкретно интересует? Половые извращения?

Колобовников догадался, что его неправильно поняли и пояснил:

— Да я не в этом смысле. Красивая она или нет?

— Так бы и говорил, а то… Плохих не держим.

Колобовников стушевался, разговор шёл как-то не так, и он просто по привычке пробормотал:

— Скажи, почему жизнь так крутит, одним Василисы Прекрасные, а мне лягушка-квакушка?

— Сам виноват. Не нравится — уйди. Сейчас во всём мире сексуальная революция, идём вообще к отрицанию семьи, к свободной любви, а ты держишься за какую-то жабу. Что, баб не хватает?

— Но ведь столько лет вместе прожили. Когда расписывались, я ей вроде как надежду дал на всю дальнейшую жизнь, а сейчас на попятную, не по-человечески как-то.

— Тогда зачем стонешь? Насильно ведь тебя никто не заставляет с не