21.08.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Лев Аннинский о поэзии Ивана Переверзина
опубликовано: 01-12-2017

 

 

 

Пусть свет страданий, как пред казнью,

мне напрочь выбелил виски,

за всё отвечу без боязни —

за всё, что смерти вопреки!..

Иван Переверзин

 

Поэзия отражает ход Большого Времени. Даже тогда, когда не ставит такой задачи. И даже так: если поэт специально озабочен отстаиванием своего места в наличной культурной ситуации, — это плохо сказывается на внутренней истинности его стиха. Истинный стих имманентно всемирен: он вроде бы сосредоточен на своём, исконном, но звучат в нём звоны места и времени, будь то родная деревня, отечество, пребывающее в опасности (или в безопасности), общемировая ситуация… Все это живёт в стихе Ивана Переверзина и прочитывается, если слушать в нём дыхание мира.

И прежде всего звучит — драма поколения.

Судьба словно загадывает этому поколению испытания на прочность веры. Оно в западне — от момента рождения. Появиться на свет в год смерти Сталина, в детстве застать отсветы обожествления вождя народов, а в отрочестве увидеть, как затоптаны эти отсветы: вынесли вождя из мавзолея, назначили ответчиком за страдания страны в Великую Отечественную войну. Попробуй-ка вместить в душу такие крайности…

А дальше! Вроде бы чаяния демократов оправдались: диктатура военного времени смягчилась до возможности думать, что хочешь (но не орать громко!), однако орать стали так громко, что не сразу осознали, что распадается великое государство…

Ко времени своей зрелости последнее из советских поколений подошло с ощущением непредсказуемой смены ценностей. Коммунизм из бродячего призрака стал явью и выпотрошил души; социализм скрутил две великие страны, и они сшиблись в смертельной схватке; мировая война нависла гибелью цивилизации. Вера в скорое общечеловеческое счастье исчезла, как химера.

Это не смена лозунгов и доктрин — колеблется сама почва мировой истории, уходит из-под ног при переходе от мечтательного и кровавого Двадцатого века к загадочному Двадцать первому.

Как всё это свести воедино? Что сохранит душа из прошлого, которое разодрано в ненавидящие куски? Как ощутит она дыхание слова «дом», если там развалины?

Или уже и «домой» не хочется?

Да хочется же!

 

Ох, как мне хочется домой,

туда, где кедры и берёзы,

где путь в грядущее прямой,

где злые, дикие морозы…

 

«Дикие морозы» и «родные дали» — как сопрячь?

Так и сопрячь, как мечталось, наверное, переселенцам столыпинской эпохи, ехавшим в якутскую тайгу. И остался бы в памяти «прадед дорогой», который «жил охотой».

Да вот не пожалела наступившая эпоха ни столыпинских реформ, ни самого Столыпина.

Кровавой смутой обернулись эти таёжные углы. Зонами ГУЛАГа, где кормили вшей те «враги народа», которые не были расстреляны сразу. «Сын Приленья», выросший в «якутских ледяных снегах», выносит из детства любовь к «таёжному краю», где суждено ему сначала стать пахарем, а потом — «в святом вдохновенье вести бороздою строку»…

Совхозные поля и леспромхозовские угодья в якутском посёлке Жатай не были, конечно, той вершиной мировой цивилизации, какая была обещана человечеству классиками марксизма-ленинизма. Надо было вкалывать по пояс в ледяной росе. И не в одиночку, а в сцепе с другими работягами. Десять лет — достаточный стаж, чтобы из рядовых выбиться в начальство: стать директором совхоза. Потом — заправлять сельским хозяйством в районном масштабе, соединяя опыт обычного работника с опытом руководителя, никуда из этих рядов не отклонявшегося… пока талант не повернул судьбу к стихам.

 

О, стихи, звенящие, ночные,

это вы на всём крутом скаку

вынесли меня на свет России,

чтоб навеки победил тоску.

 

Ледяной, таёжной Якутии детства надо было найти место в мироздании. Нет, уже не в том светлом будущем, которое грезилось дравшимся с врагами отцам и дедам, а потом вывернулось в химеры. Надо было нащупывать координаты в новом миропорядке, который наступал по мере того, как человечество отпячивалось от атомной войны.

В этом новом мире надо было искать не точку, которая, как прежде, определяла бы мировую систему, а точку, где душа нашла бы цель и смысл.

Россия — вот эта точка.

 

Да здравствует державная Россия!

Моя любовь к тебе такая сталь,

что выдержит все беды грозовые, —

и ты прости невольную печаль!..

 

А печаль — откуда?

От понимания сложности проблемы. Простой вариант: «Да здравствует»? Нет, в пережитую нами Смуту никакой единой России не было. Была Россия царская — белая. И Россия советская — красная. Само слово «Россия» тянулось по инерции к белым; красные это слово оплачивали кровью. Так что нынешнее единство страны надо ещё заново пережить. Переступить кровь предков, передравшихся в Гражданской войне.

Это нелегко. Поэту помогает поэзия. Слово сращивает души. Именно через стих наводятся мосты меж распавшихся частей Родины. И сращиваются.

Переверзин после хабаровского лесотехнического техникума, прошедший поэтическую школу слушателем Литературного института в семинаре Юрия Кузнецова, венчает его именем список своих предтеч. Начиная, понятно, с Пушкина и Лермонтова (что «стали жертвами дуэлей — так это выбор их не лучший, но, право, честный в самом деле») и включая Есенина, Блока, Пастернака…

Самое существенное (для меня) в этом смысле — отношение Переверзина к Маяковскому. Оно выпадает из эмоционального подхвата. Вопрос не в том, близок или не близок Маяковский нынешнему читателю — вопрос в том, что Маяковского когда-то погубило.

 

Что мне холодный ветер жизни,

когда в стихах его рассвет,

который стал зарей Отчизны,

уставшей от кровавых бед…

 

А то, что Маяковского погубило, — было неизбежно? И это губительное зло продолжает действовать в Отчизне, уставшей от кровавой Смуты? Чего же ждать?

Ответы в тумане. Но вопросы задаются чётко, ясно и твёрдо. Задавая их, Переверзин не ищет популярности у теперешнего читателя и абсолютно не озабочен тем, станет ли его позиция общепризнанной. Он согласен «петь». Но не «подпевать»! Только индивидуально, личностно! Это очень важно, потому что мотивы непредсказуемы. И у нас в России. И во всём мире.

Что-то происходит во всём мире. Какое-

то непредсказуемое перераспределение ценностей. Переверзин чует это интуицией. И пытается своим выношенным ценностям найти место в меняющемся всемирно-историческом контексте.

Он словно заново осознаёт место человека в общемировой духовной ситуации. Место русского человека.

Отсюда — эти попытки заново ощупать греческие корни нашей веры. Заново измерить исхоженный тысячелетиями путь из варяг в греки. Обсудить с болгарами (и с сербами, и с другими собратьями по судьбе), чего больше в их жизни: добра или горя? Словно исходные пути народов надо выверять заново. Осмыслять с нуля.

Да так оно и есть — надо чувствовать перемены в самом базисе мирового бытия. Начиная с таких запредельных его основ, как соотношение жизни и смерти. Именно тут что-то меняется.

В классическом понимании небытие остаётся чем-то фатально и окончательно отрезанным от бытия. Если не считать загробных фантазий, по сути развлекательных, — то серьёзная литература в смерть не углубляется (гениальные страницы Льва Толстого остаются неподражаемыми). Если же говорить о наследии героического и кровавого века Смуты, то гибель есть абсолютное зло, конец вдумывания, проклятый предел интереса.

Вот тут и меняется в наше время базисное соотношение начал. А что, если жизнь — не предел, а… «подарок одной из тысячи смертей»? И в смерть надо верить, чтобы прозреть смысл бытия? Со смертью можно и потягаться: приказать ей: «умри!». В жизни нет покоя, а в смерти нет добра… Ну и что? Смерть — такой же космос, как жизнь. И душу смерть не упокоит, какой бы страшной ни была. Ибо наша жизнь — лишь остановка в преддверии смерти. Если нет надежды на жизнь, то есть надежда на смерть. Жизнь — это то, чему можно научиться у смерти. Жизнь и в смерти — не беда!..

Поразительно: на смену мироощущению, отсчитывающему всё от жизни, приходит мироощущение, что отсчитывать с равным доверием можно и от смерти. Мир выстраивается как бы на двух равнодостойных основах. Надо чувствовать это! Откуда оно, пусть сообразят философы. Может, оттого, что отпятилось человечество от атомного конца света? Неведомо. Но поэзия нутром чувствует перемену в базисных основах бытия.

И лирический герой Переверзина это чувствует.

 

Умру... Но что это такое?!

Лишь переход в живую смерть,

где в звёздах небо — голубое,

где нет причин — себя жалеть…

 

От такой базисной перемены должны видоизменяться и все вековые принципы. Они и меняются. Например, ненависть к врагам.

В традиционном сознании отношение такое же, как к зверям и бандитам. Уничтожать без жалости! И если у врагов «хватит терпения» сражаться с тобой, то и у тебя хватит безжалостности к ним. Враг не дремлет, ты это видишь сам.

И вдруг такое: «В желанье жить неукротим, и впредь не падаю я духом. Пусть — как друзьям — врагам моим земля когда-то будет пухом».

Что это? Привычный поклон христианскому всепрощению? Не исключено. Но потому и не исключено, что в душе таится и ждёт часа понимание того, что и враги — из того же непредсказуемого теста, что и друзья. И если в круговерти бытия врагами становятся братья, то и враги могут обернуться братьями. Это уж как круговерть бытия подскажет.

Вот она и подсказывает:

 

Я говорю, как будто целью

враг для меня навечно стал.

А, видит Бог, на самом деле

я век любовь бы воспевал…

 

Любовь — это то, чем всё оправдывается и объясняется. И в масштабах всемирного пожарища, и в масштабах семейного очага.

И опять-таки: если это эротический разгул, то настоящей поэзии тут делать нечего. Но если это всерьёз, то завет классики неизменен: истинное чувство — абсолютная ценность, неистинное — житейский отброс. Или — или!

А тут что?

Страсть — не грех! Домой вернусь, жена родная пристанет: где был муженёк? «А я нашёл тропинку к раю — но без тебя уйти не смог»… «Ни страдания, ни боли — лишь жажда солнечной любви»… «В моей руке твоя рука…» «Неслучайно судьба нас свела: видно, знала, что мы однолюбы…»

Идиллия?!

И вдруг такое: «Любить взахлёб не получилось? Скорее да, чем нет, друг мой, поскольку окаянной силой грех то и дело правит мной…»

Это что-то новое… И любят, и грешат вперемешку. Терпят. Меняют пары: «Давай простимся по-людски…»

Так это разрыв или не разрыв?

Готовность и к разрыву, и к примирению.

«Ау, любовь моя, ау!..» «И сердцем не дождусь ответа…»

«Вот и стихла в сердце вьюга — мы устали друг от друга… Что поделать: жизнь — не рай…»

Так это любовь или избавление от любви?

Они неразделимы, и в этом суть современного ощущения любви. Не ликовать, а страдать. Или по вине, или без вины.

 

Не поворотишь время вспять,

грядущее — всегда расплата!

А ведь ни в чём не виноват —

и ты ни в чём не виновата…

 

Чувствуете, какое слово здесь главное, ключевое? Расплата!

За что расплата? За грехи, которые надо прощать друг другу. А если грехов нет? И без грехов — всё равно расплата. За те горькие беды, которые неизбежны в крутящейся кутерьме бытия. И это, я думаю, самое острое и самое глубокое прозрение современного поэта, ощу

 

щающего сдвиги вечных ценностей в смене веков.

Сдвиг — от веры в неизбежное всемирное счастье — по ликвидации врагов — к фатальному ожиданию несчастий. Не от собственных грехов (хотя и от них тоже). Но от загадочно непредсказуемого бытия.

 

И это горько, это страшно!..

Но пусть покажут мне того,

кому всё в жизни жуткой ясно…

Я Богом стану звать его.

 

Лирический герой, павши ниц, ждёт от Бога ответов на фундаментальные вопросы бытия…

Нет ответов.

Я думаю, что это — прозрение, которое дороже ожидаемых ответов. Ибо реальность переступает через любые попытки определить её смысл. Такова природа человека и природа реальности, его вскормившей. Человек — её выкормыш.

 

Пусть однажды я всё-таки сдохну, —

но заветный оставшийся стих —

не осудит ни жизнь, ни эпоху,

ведь я всё-таки выкормыш их.

 

Жизнь и эпоха могут оградить человека от предсказуемых несчастий (как отпятилось человечество от атомной войны, означающей его гибель). Но ничто не избавит человека от расплаты за бытие, полное непредсказуемостей.

Ребёнку сладко от сказок о счастье — взрослый человек должен знать, что жизнь от века — драма. Всё через боль, через кровь. В рай? Только через страдание. Надо учиться жить в мучениях. Готовиться к любым передрягам. Счастье выковывается из несчастий. Белый цвет потому и белый, что может разом чёрным стать. Чёрная соль на неотвратимые раны — вот всё, чего можно дождаться. Выковать счастье из горя. В любви можно и петь, и рыдать от боли. Когда случится беда, не знаешь, но беда неизбежна. Ударить кулаком: ничего, выдержим! Горя не избыть, оно  — расплата за жизнь.

 

А, может, правда путь страданья —

есть к Богу путь? И если так, —

его я на одном дыханье

прошёл в слезах, сквозь боль и мрак.

 

Я думаю, что вот это ожидание боли и готовность её выдержать — главное, горькое и пронзительное, что почувствовал Иван Переверзин, вытаптывая новый путь в непредсказуемом бездорожье Истории.

 

Пусть свет страданий, как пред казнью,

мне напрочь выбелил виски,

за всё отвечу без боязни

за всё, что смерти вопреки!..

 

Где надежда, если жизнь так устроена, как будто небеса — без звёзд?

 

Отвечу искренне, спокойно,

ну словно в церкви, на духу;

«Порой я так живу греховно,

что в сердце места нет греху…»

 

Только так можно выдержать эту надвигающуюся на нас реальность. Зная неизбежность боли. И противопоставляя тьме наслаждений Свет страданий.

 

II.

 «У несчастья счастью учусь…»

 

 

 Имея почти шесть с половиной десятков лет за плечами, подводить итоги?

А ведь есть что вспомнить. Сын столыпинских переселенцев вырос в Якутии, что навсегда определило масштабность его русского самосознания.

 

Я родился в тайге дремучей,

белок бил, лосей добывал,

и упрямо на всякий случай

в час свободный стихи слагал.

Что из этого получилось,

знает верно один Господь,

но на стуже душа закалилась,

звонкой силой налилась плоть.

 

Но не только позитив определяет судьбу. Из прошлого идёт и другое.

 

О, Господи, какой позор

для тех, по чьей вине мне нет

сна и покоя с давних пор,

хоть проживу я тыщу лет!

А что им до меня, когда

они, считая личной власть,

одно решают без труда, —

как безнаказаннее красть…

 

Это о ком? Может, о тех, которые в пору переверзинского детства искали виноватого в том, сколь жестоко расплатилась страна за победу в Великой Отечественной войне, и убрали верховного главнокомандующего из ленинского мавзолея? Или это счёты более позднего времени, когда либералы выясняли, какое человеческое лицо может быть у социализма, а Союз Советских Социалистических Республик в это время мирно разваливался?

 

И мне не то, чтоб неохота, —

но мерзко хоть какие счёты

сводить с врагами дел святых,

ведь сами злыдни, как собаки,

в блевотном захлебнутся мраке,

ну, словно не были в живых!

Иногда Переверзин уточняет, кто эти враги. Например, доносчики сталинского времени, отправлявшие соседей в ГУЛАГ (а то и покупавшие себе прощение согласием служить в этом же ГУЛАГе).

Иногда — но уже в шутку — он ссылается на русскую необходимость вовремя выпить: «В самый раз с товарищем напиться». Или так: «Правда всегда сурова и, как водка, пьётся до дна». Но это юмор, у нас общепринятый.

Куда существеннее испытания, которые предстоят влюблённым, если они не сохраняют лирического союза. Это — лейтмотив Переверзина (и не только его).

 

Где ж ты, золотая середина,

       чтоб стучали в унисон сердца?

Как ни напрягай башки седины,

       только и ответишь: «У Творца...»

 

Без Творца не обойдёмся. Но пока — сердца.

И ещё:

 

Останусь я непобеждённым в любви,

                                 грозящей мне тоской.

 

Тоска и любовь неразделимы?

Ещё:

 

И кажется, что всё в начале,

                             и потому душой ликуй!

Коль принимаешь без печали

                       судьбы неверной поцелуй.

 

Поцелуй и неверность — в унисон?

По традиции, эти лейтмотивы вроде бы лечат, но… высекают искры…

Если искать, откуда берутся враги, — уйдёшь в Смуту, в междоусобия Красного века: там и война, убивающая кормильцев, и сталинская диктатура, помешавшаяся на предательствах… Но что уж точно выносит поэт из этого кровавого месива, так это любовь к России. Это глубинная точка. «Вера в Русь». «Вечная любовь к ней».

«По духу я великоросс, причём сурово и бессрочно».

Для эпохи, когда мировая война раскалывает страны и народы, это самоощущение естественно. Но не бессрочно! Когда эпоха мировых войн отходит в прошлое, человечество отшатывается от атомной катастрофы и берёт террористов за горло. Любых! Какие бы доводы из горла ни звучали.

Может, наконец, нормальное чувство всечеловеческой солидарности отрешится от кровавых переворотов Смуты? Да ведь никогда такого не бывало! А если теперь — будет? Это уже новая эпоха, новая ситуация. И новое мироощущение поэта Переверзина. Так, может, это наконец счастье, обретаемое в замирившемся всечеловечестве?

«Иль это только сердцу снится, а наяву я сном объят?» «Сумрачная грусть» не отпускает душу.

«Я был и есть певец эпохи, в которой лишь остались крохи добра, зато без меры страх». Откуда этот страх? И эта «тьма в сиянье дня»?

«И к счастью точно нет дороги верней и ближе, чем сквозь тьму». Где жизнь этой тьме?

«Увы, но жизнь скорей всего — беда». И это уже без юмора. Всерьёз: «Знаю, что это жестоко всерьёз, только путь к истине тяжек до слёз». Где причина этой тяжести? Где источник этих слёз?

И тут мы подступаемся к теперешнему, полному горечи опыту жизни. Вроде бы нет явных угроз нормальному чувству. Но что-то мешает нормальности чувств. Что-то в самой основе человеческой природы, агрессивной и ненасытной.

Страшное, горькое открытие. Рядом со счастьем — беда. Рядом с любовью — смерть.

«Значит, снова надо с волей собираться, как на бой… Ах, ты жизненное поле, — свет то зрячий, то слепой…». В чём суть этой борьбы с беспросветом?

«В том и суть любой борьбы, чтоб оказавшись в круговерти, — всё ж пережить удар судьбы, который равносилен смерти!..». Судьба и смерть — рядом. Объяснять это поэт не решается. Это — за пределами здравого смысла.

«И нет в душе моей ответа, и что со мной, я не пойму». Ответа нет, но есть упрямая вера, что всё это можно и нужно вынести, выдержать. Может, предшественников позвать на помощь? Например, Мандельштама: «Я погрузился в чтенье строчек, где и огонь, и тьма, и свет — и отступила звёздность ночи пред ужасом вселенских бед…». А может, поискать союзников поближе? У Анатолия Жигулина на ту же тему: «Жизнь, нечаянная радость, счастье, выпавшее мне…»

Но Переверзин не ищет соратников. Он прикован к своему горькому открытию: свет и тьма нераздельны, жизнь и смерть рядом, счастье и беда вместе… Как это может быть у Всевышнего? Не тщась ответить на этот запредельный вопрос, Переверзин изымает ситуацию у Бога и перекидывает вечному Его оппоненту — чёрту. И делает это с такой естественной откровенностью, что я поостерегусь цитировать. Ибо ни чёрт, ни дьявол ничего не знают и не объяснят. А Бог знает, но промолчит.

Когда же, не поладив с чёртом, поэт возвращается к Богу, это — помимо шага к Истине — даёт ещё и неожиданный поэтический эффект:

 

И слёзы лил, и чёрту верил…

Но каждый раз с огнём в груди

стучал с надеждой в Божьи двери,

и тотчас слышал: «Проходи!..»

 

Или так:

 

Возношусь всё выше, выше

словно вскоре, наконец,

в гуле золотом услышу

Божий голос: «Молодец!..»

 

Но лучше всего это обретение счастья через несчастье выражено, я думаю, в исповедальных строчках:

 

Валит сумрачный снег

                                     без конца и начала,

будто хочет засыпать весь мир с головой.

Только мне самому неотвратно осталось

этой жизни махнуть на прощанье рукой.

Но не зря говорят,

                            что последней надежда

умирает, вот я, как за стебель, держусь

то за день, то за вечер —

                             и с песней, как прежде,

словно вновь у несчастия

                                             счастью учусь…

 

Поэзия собирает духовные силы, чтоб выдержать то, что неотвратимо надвигается на нас.