18.06.2018
От первого лица
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Не могу молчать! *** Диана КАН, член Союза писателей России, г. Оренбург Я нынешнему и прошлому руководству ничем не о...
Подробнее
На Олимпе теперь не только боги «Его родной край — знаменитый покрытый мрачной завесой природных тайн, край стерх...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

В Доме Ростовых 19 апреля в 16.00 состоится презентация сборника известных абхазских поэтов «Сухумская крепость», изданного по целевой программе Международного сообщества писательских союзов.

 

 

 

 

 

 

События
Со встречи с поклонниками поэзии в актовом зале Консульства РФ в Варне начались в Болгарии презентации книги стихов Владимира Фёдо...
Подробнее
На XV съезде Союза писателей Казахстана состоялись выборы нового председателя. Им стал Улугбек Есдаулет. Возглавлявший писат...
Подробнее
В этот солнечный апрельский день в Якутске сошлось вместе сразу несколько праздников – Вербное воскресенье, Проводы зимы,...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Стихи Ивана САВЕЛЬЕВА
опубликовано: 01-10-2017

 

 

К 80-летию поэта

 

Рекою памяти

 

Всё тот же неисчезнувший исток

Живёт, плывёт по памяти, как море, —

Колышет Время спелый колосок —

Иль волосы мои? — на косогоре.

 

Не выплакать от радости мне слёз, —

Они, как росы, в полдень не растают, —

Ведь я до памяти моей дорос.

Как до колосьев травы дорастают.

 

Не надо у небес добра просить, —

Всё — под рукой, очерченное далью.

И памяти, как травы, не скосить

И не убить внезапною печалью.

 

Туман врачует пологом седым

Мальчишью душу, тая за стогами…

Дымок костра и над трубой дым

Целуют небо тёплыми губами.

 

Всё это распахнулось наяву,

Спасает душу и ласкает тело, —

Ведь я рекою Памяти плыву,

Которой нет и не было предела.

 

 

Свет столетья

 

По всем путям судьба меня вела,

Летел в стихи полей смоленских ветер…

Для новой книги мало ремесла, —

Для новой книги

Нужен свет столетья.

 

Нам только кажется, что он похож

На свет времён,

                            бессмысленно ушедших, —

Коль зрячий ты,

То ты его прочтёшь

В очах, как Ярославны, мудрых женщин.

 

Но как бы ты себя ни возвышал,

Ты, милый,

                      ошибаешься глубоко:

Те очи только Пушкин прочитал,

Да Блок ещё,

                          но нам — твердит эпоха! —

С тобой до них подальше, чем до Бога.

 

 

В родных пенатах

 

О, ссыльный Пушкин! Тяжко одинок

В Михайловском ты мчишься на просторе.

Перед тобой колышется Тригорье,

И время, как трава, лежит у ног.

 

И озаряют прошлое мечты,

И всё прекрасней хмурый день осенний, —

Там снова та, что в чудное мгновенье

Стихами стала — Гений красоты.

 

И Сороти захватывает вид —

Всё ближе наплывает берег синий…

И понимает он, великий ссыльный,

Что время ничего не повторит.

 

Знакомый взгляд. Сияет Красота

Спокойно, независимо и гордо.

И всё-таки она уже не та.

И он не тот — любовь убили годы.

 

И не его и не её вина

В том, что костёр их чувств не полыхает.

Прасковья Александровна одна

Его как сына к сердцу принимает.

 

Он дорог ей. И закипает кровь.

А может, это поздняя любовь —

Любовь вдовы уже не первый раз

Слезой исходит из прекрасных глаз…

 

И греет душу близкий отчий кров.

Копытам конским не страшны ухабы.

На горизонте всходит «Годунов»,

«Цыганы» шумно разбивают табор.

Во все концы — тоска, тоска, тоска…

Скачи, судьба, как этот конь ретивый.

Арины Родионовны рука

Убьёт тоску — и он опять счастливый.

 

 

           Натали

 

Из века Пушкина врали,

Завистники ведут к потомкам

Ложь нескончаемым потоком

О безупречной Натали.

 

Среди отвергнутых «друзей»

До роковых его мгновений

Тыла и матерью детей,

И ангелом, что знал Тургенев.

 

И Соллогуб о том сказал

Не одному «большому свету»,

Но и опальному Поэту,

Что в одиночестве страдал.

 

А анонимы ложь плели,

Ведь Гению врагами были,

И к Чёрной речке подводили,

О чём не знала Натали.

 

И в роковой, предсмертный миг, —

Ведь смерть стояла в карауле, —

Пролётки разминулись их —

Земные судьбы разминулись.

 

И что б и как бы ни плели

Из нити слухов сеть «измены», —

Дела их стали прахом, тленом…

Но вечны Пушкин с Натали.

 

 

                    Молитва

 

Но, обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь,

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Сергей Есенин

 

О, как же век был к Гению суров —

В расцвете сил захлопнул

Жизни двери…

Есенина убили —

Лавренёв

Сказал об этом прямо в «Англетере»

Он видел кровь —

Она стекла с виска

И брызнула на золотые пряди…

Его враги, засевшие в ЧК,

Сбежавшего достали в Ленинграде.

 

Кричала ненавистная вражда:

«Он — пьяница!» —

Он изнывал в обиде.

Но Либединский пьяным никогда

Сергея Александрыча не видел.

 

Он Музу возносил на пьедестал

И повторял, молитвой день итожа:

«Коль за день я строфы не написал

Приличной — значит, день напрасно

прожил…»

 

Его бомонд бездарный окружал, —

И, видя их средь леваков и правых, —

Не от горячки в клинику сбежал —

Всё знающий укрылся от расправы.

 

Он прогонял с души любую блажь

И охранял от водки стих могучий.

Москва… — ж — …кабацкая» —

Лишь эпатаж:

Мол, я, как все. Не хуже. И не лучше.

 

Не так ли Пушкин, Маяковский сам,

Служивший новой власти без остатка.

Не изменил извечного порядка,

Судьбою доказав:

                                  он — враг властям.

 

И чем в стране посредственнее власть,

Тем очевидней: Гению — пропасть.

 

Он, видя мглу немыслимых преград,

Тут было не до славы и успехов! —

Уехал поработать в Ленинград,

А вышло так —

На гибель он уехал.

 

Предчувствуя. Что мрачно нависал

Меч гибели —

Великих не обманешь! —

Он «До свиданья, друг мой»

Написал

И Эрлиху записку передал —

Лежала непрочитанной в кармане.

 

Минуты, словно кровь его, текли…

А у порога замерли убийцы.

Что думал он,

                            когда они вошли?

Увидел ли последним взглядом лица?

 

Пусть ныне власть убийством не грозит, —

Но нищета страшней, чем динамит.

 

И каждый миг я в мыслях о Христе.

Я — в нищете,

                            как будто на кресте.

 

Но с Ним — пускай измучу я себя! —

Мне не грозит Есенина судьба.

 

И десять тысяч нынешних творцов

Не очень любят Гениев стихов.

 

И говорят творцы без вдохновения:

«Не дай Бог дорасти в стране

До Гения!..»

 

И я, как все, впадая в нищету,

Шепчу стократ:

«Спасён! Не дорасту!»

 

Зато во сне ко мне приходит Блок,

Есенин, смертно раненный в висок.

 

И не выбрасывает белый флаг

Истерзанный властями Пастернак.

 

Но, вдохновлённый Гения стихом,

Я буду петь — пока живу! — о нём;

 

И чтобы Русь не потеряла высь,

Продлю в стихах его земную жизнь.

 

 

                Поэту

 

Лети по слову даль осенняя —

И слову весело дышать…

Чтоб стать наследником Есенина,

Ты должен душу Слова знать.

 

А у него — душа сквозная,

Овеяна ветрами бурь

Коль этой истины не знаешь —

О мыслях призрачных забудь.

 

Чтоб девушки, чьи очи любы, —

Каких не тронули грехи! —

Поцеловали Слово в губы.

Как их целуют женихи.

 

 

                        *   *   *

Ужель тоскует по косе трава

И ждёт губящие её покосы?..

Светлеет день,

Осыплются слова

С листвы берёз и упадут на росы.

 

Иду к колодцу, глядя на восход,

И почему-то жду с тоской осенней,

Как этот день высокий упадёт

Земле на холодящие колени.

 

Иду по восходящему лучу

Зелёной беззащитною тропою.

Иду, иду — и падать не хочу

А если падать — только пред тобою.

 

Летят под облаками журавли,

Крылами перечёркивая солнце.

Но как упасть — коль ты в такой дали,

Что только луч твоих колен коснётся.

 

 

       Ехал Шолохов…

 

Под небесным тоскливым пологом,

Где стада облаков плывут,

По Смоленщине ехал Шолохов:

«Как же грустно они живут…»

 

Это точно узрел великий,

И у тына, средь малышат,

Видел женщин смоленских лики, —

И теплел его тёплый взгляд.

 

В горле — ком! Захотел напиться —

И у женщины молодой

Попросил ключевой водицы —

Принесла ему ключевой.

 

Опускал уже вечер занавес.

Гнал пастух коров от реки…

— Пейте, — молвила, — Александрович,

И избавитесь от тоски.

 

И над кружкою взгляд тоскующий

Уронил — и глотал, глотал…

Холодок обжигал ликующе,

И казак в глазах оживал.

 

И не принял годов игру —

Взял эпохи черты живые

И к смоленскому шёл Днепру,

Волны в нём увидал донские.

 

И слова его шум дубрав

Доносил до донских просторов,

Где Аксинья — как Гришка дорог! —

Шла — сковал её сердце взором! —

Воду чистую расплескав.

 

И улыбка цвела безвинная,

Ребятишки — со всех сторон.

«Хороша ты, земля старинная,

Жил бы здесь — поджидает Дон».

 

И казачек он видел в лицах,

Что глядели ему вослед.

«Мне б к Твардовскому объявиться,

Да его там, как видно, нет».

Сергей Павлович Королёв

Незаживающая рана —

ГУЛАГ от Сталина…

Как бомж.

Шёл Королёв из Магадана,

Передвигавшийся с трудом.

 

Не он — распятая Свобода

Едва тянулась по земле.

Он назван был врагом народа,

А враг-то сей сидел в Кремле.

 

Он там царил, усатый нелюдь,

Талант давивший сапогом…

Зато покорнейшая челядь

Стелилась перед ним ковром.

 

И, по ковру шагая тихо,

Сметал он всё, за что дрались.

И по Росси сеял лихо

Под именем социализм.

Он путь «великий» указал нам,

Предавший Ленинский завет,

Построив райскую казарму.

Какой не видел белый свет.

 

…Шагал он. Падал. Поднимался.

Безлюдье белое кругом.

Он — шёл!

То Космос приближался.

Его приближенный трудом.

 

И, одолевший смерч опалы

И магаданский смерч могил,

Шёл к космодрому

Сергей Палыч,

Чрез мглу к Гагарину спешил.

 

«Поехали!» — неслось с экранов.

И на виду у всех миров

Отец народов в бездну канул, —

Встал над веками Королёв.

 

 

        А мы живём

 

В массы двигался Маяковский —

Главаря в себе не щадил…

У народа учился Твардовский,

Родионовной Пушкин жил.

 

Злоба царская. От копилки

Мести — вздрагивал.

                                        Как от ран.

Но не будь кишинёвской ссылки —

Не читали бы мы «Цыган»

 

Не срубали б цековцы серпами-то

Мощный Колос мой земли, —

То поэмы «По праву памяти»

Никогда бы мы не прочли.

 

Такова уж судьба поэтова.

Без Инты —

                        признавался сам —

Смеляковская песнь заветная —

«Воробей» — не пришла бы к нам.

 

И теперь, когда продаётся

Всё, что можно ещё продать, —

Мы поём — даже власть трясётся! —

Только книгу нам не издать.

 

И, забывший былые гимны, —

Одинёшеньки-одинок! —

Маяковский в Смоленске гибнет,

Пушкин новый в Орле умолк.

 

Знаю, эти слова бесплодны,

Ведь в голодной стране моей

Мы живём — от жизни свободны —

Нет иной свободы у ней.

 

 

     Моя династия

 

Мне на земле неведом страх,

Какая б ни брала усталость, —

Моя династия — в полях

Глухих смоленских начиналась

 

Куда ни глянь — со всех сторон

Леса, леса, — им нет предела…

И голубой смоленский лён

Звенит коробочками смело.

И у гремящего ручья

На августа обильных росах

Его расстелет мать моя,

Уже пришедшая с покоса.

 

А суп для завтрака согрет —

Я это, хоть малец, умею…

А батя — пред — ушёл в рассвет,

Верней — уехал на Помпее.

 

О, иноходец тот! О, конь, —

Летят по воздуху копыта

Над этим не угасшим бытом

И с гривы сбрасывают сонь.

 

И над династией моей

Работа солнцем засияла.

И я конца не знаю ей,

А уж тем более — начала.

                 *   *   *

Я знаю, что тебе я люб.

Но под пустою крышей клёнов

Мороз сцеловывает с губ

Твой поцелуй незащищённый.

 

Я так похож на воробья,

Чьи перья временем помяты.

И шубка заячья твоя

Целует зайчики заката.

 

И ни о чём я не молю —

Твоё снежинкой слово тает.

И тёплое моё «люблю»

Вмиг на морозе застывает.

 

 

                 Радость

 

На плечах у весны коромысло-радуга,

И воды в вёдрах-тучах — всклень, —

Это значит,

                       что будет день,

К нашей общей с природой радости.

 

Сон водою стекает с лица дубрав,

Прослезились глаза ещё сонных трав.

 

У берёзки-девчушки косынка мокрая,

Пьёт водичку она, причмокивая.

 

 

             День-Конь

 

Я в жизни ничего не проглядел,

Я видел, а сегодня —

                                         ещё боле:

По косогорам белый конь летел —

Весёлый День,

                             омыв копыта в Соли.

 

И, омывая мыльные бока

Лихому дню, отбрасывая гриву,

Его купала малая река —

Речонка Соля — весело, игриво.

 

И на её застывшую ладонь —

Ладонь воды, зажатой берегами,

Глядел, глядел сияющий День-Конь,

Глотая воду жадными губами.

 

Вели о чём-то ивы разговор

И клёну подпевали.

                                       Словно брату.

И я стоял и слышал: ржал простор,

По коему День-Конь скакал к закату.

 

 

                   К народу

 

  Ивану Переверзину

 

Народ мой Русский,

Духа властелин,

Я тем горжусь, что — сын твоих былин,

Горжусь, что я — для грусти

нет причин! —

Сын Пересвета и Осляби сын.

 

Я — на коне! Меня не сбросить в грязь.

Со мной Олег. Со мною — Игорь-Князь.

 

И Ярославны долгие глаза

Глядят в меня, Ведь я — её слеза.

 

И Невский за руку меня ведёт

К Донскому.

                         Чтоб втроём идти в поход.

И знаем мы, что в битве не умрём, —

Ведь Мать-Россия машет нам платком.

 

 

        Юлия Друнина

 

Юлия Друнина не выдержала

гибели СССР и покончила с собой…

Всё сумела медсестра войны.

Делала немыслимое дело.

Но смириться с гибелью Страны

Не сумела. Не смогла. Не смела.

Так любимейшая дочь Москвы

И Поэт, чей голос не забыли,

Юлия Владимировна, Вы

Свой последний Подвиг совершили

 

 

      Поклон великим

 

Великих никогда не принимали

На липовых подмостках бытия,

Андрей Андреич, как тебя пинали

Те — в классиках ходившие

Графья, —

 

Чей граф,

Он — графоман,

А графоманы

При критиках, подобных им,

Царят,

И набивают «зеленью» карманы,

И нескончаем их бездарный ряд.

 

Травила свора,

Злобствуя,

Великих

Вчера, сегодня, как века назад.

Но Время верное великих

Лики

Поставило в недостижимый ряд.

 

Бездарности у Времени в передней,

Тесня друг друга,

                                 лезли в ЦДЛ.

Но верный Маяковского наследник —

Единственный! — с того и не шумел —

Андрей Андреич издали глядел.

 

Эпохи расправляются жестоко

С великими — извечно,

                                             испокон.

Был одинок Владимир Маяковский

И Вознесенский одинок, как он.

 

&n