21.08.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Михаил БАЗАНКОВ.Рассказ
опубликовано: 30-07-2017

 

 

 

Многое забыто не по нашей воле… Иногда независимо от обстоятельств явится из глубинных тайников памяти невостребованное ранее, словно бы случайные просветы в глобальной человеческой трагедии.

Читаю давнее письмо из Германии. На белом шершавом листе, похожем на утрамбованный метелью снег, проступает тропинка, по обе стороны заметны зигзаги, кружочки, вмятины. Всюду вокруг деревни видятся детские фантазии. Была такая пора… Долгожданные оттепели осадили, уплотнили снега, покрыли надёжной настовой коркой, можно притопывать, прыгать — не проломишься, беги куда хочешь, изображай на просторе любой замысел. Изменилось настроение, рисунки в заснеженных полях получались радостные…

 

*   *   *

Мы верили в нашу Победу… Но война не кончалась. Взрослые говорили о том, что по лесам разбрелись невиданные белые волки, специально выращенные фашистами, они нападают на запоздалых путников.

Девчонки даже слушать такие разговоры не могли, уши ладонями закрывали. А мы, мальчишки, не боялись ни серых, ни белых волков, ни зубастых гитлеровцев, каких изображали художники в «Крокодиле», даже сами придумывали карикатуры на фашистов, рисовали их прямо на снегу, по обе стороны тропинки от школы и до нашей деревни Малое Тюково. Метель смахнёт — снова рисуем страшных пузатых врагов. Особенно старался второклассник Коля Ремов, признанный художник…

Однажды он прочертил палкой несколько пересекающихся линий. Но затоптал начатое, перешёл на другое место. И широко расставив ноги, распахнул пальтишко, сдвинул на затылок лохматую шапку, чтобы удобнее было рисовать. Вытягиваясь, напрягаясь, закруглил что-то похожее на немецкую каску, обозначил под ней злые прищуренные глаза. И спросил:

— У фашистов дети тоже злые бывают?

— Эх ты! — командир нашего отряда Лёня Батов толкнул Кольку, выхватил у него рисовальную палку. — Не мешайте! Я тоже могу, — долго примеривался, чертил, снова заравнивал, прицельно касался приглаженной поверхности. Вдруг хлестнул палкой так, что она переломилась с похожим на выстрел треском. — Не рисовать надо, а убивать.

— А почему тогда в газетах и в «Крокодиле» рисуют? — спросил художник.

— Почему, почему…Не приставай, если не готов к труду и обороне…

Замолчали, нельзя было говорить, потому что расстроился человек, у которого на границе погиб отец, мать призвали на лесозаготовки, а там с ней что-то случилось. Леонид, мой двоюродный брат, привык у нас, но всё равно его иногда женщины называли сиротой. И поведение у него было особенное — командирское. Самый рослый и смелый в четвёртом классе, на школьной сцене назван командиром партизанского отряда — роль такая ему понравилась.

Вроде бы и не ссорились, ничего обидного не сказали друг другу, но Лёнька убежал в деревню. И дома сердился, будто бы за столом сидел не рядышком, а напротив. Отложил из сковороды себе в тарелку порцию картофельной запеканки и говорит: «Изображать своё надо, родное. Поле, например, избы красивые, хороших людей. А ты Кольке поддакиваешь…».

Но на большом родительском собрании жителей ближних селений похвалили школьников нашей деревни: правдивые, дружные и учатся хорошо.

— Всегда живите дружно, — мама так сказала. — К нам дети будут приезжать из больших городов. Сестрёнку привезу, встречать поеду. Разрешат — возьму на воспитание девочку. Прямо заявила: ребята у меня добрые — не обидят.

Конечно, мы обрадовались: будет у нас городская сестрёнка. В начале марта сообщили: надо ехать за детьми к железной дороге. И вот мама вечером топила печь, гладила одежду, штопала вязаную кофту, подшивала валенки. Нам тоже не спалось, только под утро угрелись на печи и забылись.

Разбудил вкусный запах пирогов. Не знаю, где мама нашла хорошей муки, — в нашем доме давно не бывало даже настоящего хлеба. А тут она вынимала из печи на сковороде ароматные гостинцы — румяные «жаворонки» с черничными глазами. Признаюсь, я тайно надеялся, что городской девчонке все гостинцы не съесть, пусть даже одного «жаворонка» мама должна привезти обратно или в крайнем случае взамен что-нибудь очень вкусное.

Школьное время памятного дня трудно было переждать. После уроков — без рисованья домой: надо же везде навести порядок, дров наготовить. Старались заботливо, чтобы уютно получилось, и возле крыльца тропу прочистили. Художник к нам пришёл на ночлег, мать ему разрешила. Он даже флажок прикрепил к столбу возле калитки — красный, очень заметный.

Отдыхали в темноте, размечтались. Былины и сказки упоминали, каждому хотелось быть солдатом или партизаном. Планировали свою оборонительную линию с двумя дозорными тайниками. А тут и рассвет о весне закричал. Отступила мрачная тишина, проснулись окна. Светило искристое солнце. Нарядные рябины и черёмухи, позванивая ледяными бусами, заглядывали через окна в праздничную избу, будто спрашивали: кто-то к вам приехал?

Возле разогретой печи-подтопка стояла девочка под общим вниманием. Навсегда запомнились её большие испуганные глаза. Это была Эльза… Маленькая Эльза. Веснушчатое лицо с красным от насморка носом. Короткое платье в синий горошек и большущие серые валенки. Мама приласкала девочку, взяла на колени, вздохнула и начала рассказывать:

— Приехали, значит. Не запоздали. Бабы и девки в нарядных платках, полушалках. У коих на длинных льняных вышивках — весенние хлебные гостинцы. И у меня «жаворонки» были. Для гостей… сиротинок эвакуированных. А поезд опаздывал, военная задержка под Ярославлем получилась. Дымок сначала над лесом увидали — идёт, значит. Хотелось бежать навстречу. Остановился поезд совсем близко, все мы перед ним замерли прихорошенные, чтобы выглядеть без горя и печалей.

А ребятню привезли в одном вагоне. Мама родная! Ковыляют они, что цветики, морозом прихваченные. Эту заприметила в толчее. Личико у неё серое, будто покрыто пылью. И глазёнки испуганные. Ой, дайте передохну, — мама дышала тяжело, словно ей воздуха не хватало. — Как вам дальше-то пояснять… Собрались, значит, в вокзале. Тут две медсестры распоряжаются. Одна, бойкая такая, за главную, видать, напоминает: «Любить чужое дитя не просто, милые». «В горе научены», — люди отвечают.

Ну и вот, первые из нас уже пригляделись: подарками, гостинцами к себе облюбованных приманивают. Мне эта сердце тронула. А её уже взяли, приласкали. Шум какой-то затеялся. Одна баба кричит на сестру: «Я за столько-то вёрст приехала, а ты велишь слабенькую такую да немую брать. Куда я потом с ней? В какую школу определять?».

Мама опять умолкла. А эта приезжая Эльза вдруг на середину избы вышла, чтобы себя показать: какая она хорошая-прехорошая.

— Вижу, само собой определилось, — осторожно продолжала мама. — Раздарила печенье — полетели мои птички, в ладошках просящих оказались… «Кто эту девчонку берёт?» — спрашивают. «Сердечно возьму», — говорю, а у самой дыханье сжимается. Эта смотрит на меня — поняла, наверно, из-за чего шум. «Её, говорю, мне на имя Смирновой Елены Николаевны запишите». Вымолвила адрес, а сама обнимаю её, ласкаю, целую. Спохватилась — а в узелке последний гостинец затаился, получилось, для малютки предназначен…

«Послушайте, — сказал какой-то начальник, — могу вас предупредить: девочка не говорит. Немая, что ли. Фамилии не знаем, отозвалась на имя Эльза. Предполагают, от испуга молва отнялась. Ты, мать, не робей, наладится ребёнок в тихой деревне».

— Чего ты такое сказала? — спросила строгая бабушка Матрёна, платок с головы сняла, чтобы не мешал слушать. — Елена, растолкуй порядком, не тараторь только, понятней сказывай.

— Говорят тебе русским языком: так люди назвали ребёнка, — отчётливо, громко сказала бригадир Люба Степановна. — К примеру, будет Эльза Ивановна. А проще: Лиза. Елизавета!

— Оно и понятно, — согласилась мама.

— Горькая забота навсегда, — сказала бабушка. — Немтарь она, значит быть…

— Дитя несчастное. Привыкнет и слово найдётся, — говорили женщины. — Ребёнок в беде оказался, пострадал под испугом.

Эта чужая обыкновенная девчонка смотрела на меня. Я видел её большие-большие глаза, полные слёз. Она показалась мокрым птенцом.

— Куда с ней с такой несчастной, господи-батюшка? — вымолвила бабушка Матрёна. — Я вот куклу приготовила, пойду принесу.

Некоторые женщины повернулись за ней — не уходить собрались, а слёзы многодневных переживаний скрывали. Мама встревожилась:

— Куда же вы? Не посоветовали. Оставайся, как хочешь. Как быть-то?

— Сама выбирала. Мы теперь не советчики. Да-а, привезла ты, Елена, заботу. Не думали, не гадали. А горевать нечего. Так девчонка приглядная, не хворая.

Люба Степановна властно приказала:

— Ну-ка, бабы, уймитесь, остыньте поначалу, нечего над ребёнком бушевать! Вы что? Опомниться велю.

Тихо стало в избе. Вернулись женщины, уселись, кому где место нашлось, и как-то враз остыли, сникли. Сгорбилась, поникла и призадумалась бабушка на пороге. А потом, обратившись к иконе, перекрестилась и упавшим голосом чуть слышно произнесла:

— Девчонка невиноватая. Ребёнок несчастный. Веры какой она?

— Нашей спасительной веры будет, — Люба Степановна определила.

— Так-то так, по-вашему так, — согласилась бабушка. — Вырастет она, ведь отца-мать искать кинется. Малютка эта родителей сердцем помнит.

— Надо ещё вырастить, уберечь. А там судьба определится. Страна большая. Оглядимся, чтобы другим помогать. Свои песни пели, будем петь.

Люба Степановна скрестила руки на груди и, отклонив голову назад, улыбчиво, ласково оглядела девочку. А та вдруг заплакала так жалостно, что пришлось мне свой слух ладонями прихлопывать, чтобы не зареветь. Но мамин голос дошёл, успокоил:

— Что же вы, бабы, страху нагнали? Я её взяла. Моё дитя! Мне и хлопотать, воспитывать. Успокоится — поправится, заикаться бы вот только не стала, — и склонилась над девочкой, что-то шепнула ей на ухо. Эльза, вскинув ручонки, обвила мамину шею. Мама гладила её острые плечи.

— Натерпелась она. Хоть и мала, а понимает небось, да сказать не может. А и скажет по-своему — понять бы, будем переспрашивать.

Стучали ходики в напряжённой тишине, уверенно стучали, чтобы показывать правильное время. Думалось о том, как мы будем защищать приезжую и какая ложка ей понравится — деревянная или алюминиевая, и с кем познакомить девочку в школе, доверит ли ей наши тайны командир отряда, но самое главное — что рассказать в ответ ушедшему в наступление отцу, когда он сообщит другой фронтовой адрес. Леонид знает, как написать — поможет, художник свой рисунок приложит — портрет «лисички с косичками».

— Ты, Елена, постарше выбрала бы, — сказала Ремова Варя, мать Колюни.

А мама ответила:

— Как увидела… Как прижала к себе… Сердечко у неё, что у воробышка, бьётся, и дрожит она вся. Право, оробела от слов начальника, в груди захолонуло: как, думаю, быть-то с ней.

Женщины, будто бы все разом, вздохнули облегчённо: «Наладится». И тут я спохватился, захныкал, начал тереть глаза кулаками: у меня, наверно, ревность шевельнулась: «Чужая, а ещё обнимает. Не тронь мою маму».

— Ну, Елена, хлебнёшь ты с ними, — посочувствовала тётя Люба. — Меня для распорядку зови когда. А ты, сынок (это ко мне), вылезай из-за печи, бери сестрёнку за руки. Ну, Андреев сын, иди! Не бойся, не укусит.

Если Люба Степановна зовёт — попробуй не послушаться. Главная она в деревне, надо подчиняться, а то что же может получиться: все в свою сторону, словно лебедь, рак да щука. Неуверенно, боком-боком, мелкими шагами, чувствуя, как немеют ноги, приблизился я к чужой девочке и, словно боясь обжечься, протянул к ней обе руки. Она охотно подала свою тоненькую руку, соскользнула с маминых коленей и встала рядом со мной.

— Гляди, и родня получилась! — радостно сказала Люба Степановна. — Так оно и складывается в новый день. Предписано в район принимать детей, спасённых из блокады. Примем под общую опеку — всем заботы хватит. И детский дом при школе нашим трудом обеспечим, весело будет.

Девочка осмелела, опять вышла на середину, подняла ручонки над головой и закружилась в медленном танце. В это время и вернулся Лёнька из школы, возбуждённый пришёл после партизанской репетиции.

— Как у вас теперь жить? — он что-то неопределённое крикнул и выбежал из дому. Нашел я его в сарае — там, где мечтали мы главный штаб разместить. В избу вернулись, когда стемнело. Спать пришлось на печи. Кровать — гостье.

Утром проснулись от незнакомого слабого крика:

— Льё-ня, Льё-ня! — девочка пыталась заглянуть на печь. И — о чудо! — выговаривала трудное для неё имя.

Он радостно вскочил, ударился головой в потолок:

— А ты врал, что она говорить не умеет.

…Каждый день после уроков мы пилили в сарае дрова, чтобы мама хорошо топила печь и было теплее в избе — для девочки старались, не для себя, конечно. Эльза приходила помогать, только не знала как.

Всё чаще мама собирала её на улицу: наряжала в свою плюшевую кофту и выпускала погулять.

В солнечных лучах на синем-синем снегу стояла маленькая девочка, тянула бледные свои руки и кричала по слогам: «Бру-дер! Бру-дер».

Ленька спросил:

— А можешь сказать «мама»?

— Ма-ма, ма-ма, — горделиво повторяла девочка.

Я тоже прикоснулся к ней пальцем, сказал: «Эльза». Стукнул кулаком по своей выпяченной груди и сказал: «Митя». Она, смешно кривя губы, выговорила моё имя, но ещё раз у неё не получилось. Лёнька помогал выразительно, она вскоре совсем хорошо повторила три раза: «Ми-тья, Ми-тья, Ми-тя».

После мы узнали, что уже в дороге от станции мама осторожно узнавала, совсем или нет пятилетняя Эльза потеряла дар речи, учила её говорить и объяснила, что у неё будут два братика — Леня и Митя.

Теперь в нашем доме было всех интереснее. Вечерами женщины, старики, мальчишки и девчонки приходили, как у нас называют, на беседки. Пока мама доила корову Комолену, наперебой учили девочку разговаривать. Но она быстро уставала, отказывалась: «Не ко-чу!» — и убегала, топая окрепшими ножонками по ступенькам, залезала на печь, выглядывала оттуда удивлённо и весело — глаза озорно блестели, а на щеках выступал румянец. Почему-то особенно нравился ей дед Ефим (впрочем, и всем ребятишкам). С ним она любила поиграть. Смело себя чувствовала, даже иногда теребила его бороду, приговаривала: «Фи-ма, Фи-ма, Фимочка!».

Мама приносила парное молоко, наливала в первую очередь целую чашку Эльзе. Девочка аппетитно причмокивала и быстро выпивала молоко. Взрослые говорили: будет есть — будет расти.

Однажды, когда Эльза крепко спала, растопырив косички на цветастой подушке, я слышал разговор наших деревенских. Мама говорила, что если бы ещё одну разрешили взять, взяла бы для ровного счёта: два брата — две сестры.

— В детдоме они всё равно без материнского догляду, — это Люба Степановна сказала. — И в каждую семью — по ребёночку на спасение.

— Прокормили бы, вырастили, — рассуждала Марья Лапина. — Колюня тоже хнычет, велит на станцию, где детей выдают, ехать.

— Вам только волю дай! А кому работать в поле? Мужиков-то не прибавилось… — Ефим приглушённо басил, поглядывая на Эльзу: боялся разбудить.

— Да, не прибавилось, а семьи растут — тоже победная радость.

Появились новые ожидания. И стали мы дружно жить-поживать. Веселее жизнь пошла, интереснее. Из школы сразу домой торопимся. Всё внимание — сестрёнке. Мы любили с ней повторять новые слова. По вечерам, поджидая маму с работы на льнозаводе, втроём лежали на печи. Слушали шум влажного весеннего ветра в трубе и, вспоминая про белых волков, сестрёнке ничего страшного не рассказывали.

Засыпала она неожиданно. Во сне часто вздрагивала. А мы с Лёнькой лежали тихо, боясь шелохнуться, охраняли покой сестрёнки, готовые насмерть сразиться с любым фашистом, появись он тут, у нашего родного порога…

 

*   *   *

Мы верили в нашу Победу… Но после войны детские и подростковые тропинки, пути-дороги деревенских жителей, даже судьбы кровных родственников раскидало историческими ветрами. Однажды Леонид Батов, постоянный сельский житель, всей округе знакомый по званью «партизан», переслал мне в город письмо, полученное из Германии. Эльза Вагнер вспоминала давние дни в нашей деревне, которой давно уже нет, ласково называла по именам бывших жителей. Сочувствовала тем, кто так много страдал в войну солдатками и всё ещё страдает без заботы и внимания. Она признавалась, что тяжело больна, но мечтает приехать зимой в Россию, погреться на русской печке, опять увидеть сказочные морозные узоры на стёклах, смелые рисунки на снегу, показать школьникам и художнику Николаю Ремову свои портреты добрых людей, исполненные по памяти яркими красками на специальных картонках…