19.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

На 85 летие известного русского писателя Василия Белова
опубликовано: 30-07-2017

 

 

Храм у озера

 

 

Повести Василия Белова «Привычное дело», «Плотницкие рассказы», романы «Всё впереди», трилогия «Час шестый», пьесы, очерки и другие произведения широко известны читателям в России и за рубежом

 

Художественный мир Белова поистине огромный, как великий океан, который не окинешь взглядом и не вычерпаешь. И он, этот беловский мир, вместил наиболее значимые общественные явления, выпавшие на долю русскому народу в ХХ веке.

Внутренний же мир любого из нас наполняют детали повседневности. Такое важное событие произошло 28 августа 1992 года — в праздник Успения Пресвятой Богородицы — и для Василия Белова. В тот день освятили Сохотский Никольский храм, восстановленный руками писателя и на его средства. Об этом мой рассказ.

 

Накануне позвонил Василий Иванович, сказал, что закончил востанавливать Никольский храм и пригласил в Тимониху на освящение.

Я пообещал приехать, он ещё раньше возникли какие-то неполадки в моей машине, отправляться на ней в неблизкий путь было рискованно. Поэтому я связался с моим коллегой, журналистом Е.Соловьёвым, собкором «Известий». Он тоже выразил желание побывать у Белова. Его редакционный «УАЗик» был в порядке, и рано утром мы выехали из города.

…Мы уже свернули с автострады на Архангельск и теперь катили по владениям лесного царя Берендея, они казались бескрайними. Над песчаной грунтовкой столбом стояла пыль, вдоль тянулись убогие северные деревеньки, свидетельствуя о ненормальном отношении к земле-кормилице современных людей. Лишь немногие сёла сохранили настоящий крестьянский уклад. Дорога начинала утомлять своим однообразием.

Но вот, наконец, вдали возникла маковка церкви и крест на ней — их хорошо было видно с холма. Они всё приближались и приближались. Кажется, мы приехали. Да, далековато от цивилизации затерялась родная деревенька писателя — Тимониха.

Навстречу нам по колее, разрезавшей поле, катила красная «Нива», за рулём я сразу узнал Василия Ивановича.

Мы притормозили, вышли на улицу.

— Встречайте гостей! — протянул я руку Василию Ивановичу.

Он крепко пожал ладонь, скупо улыбнулся.

— Припозднились вы что-то, — слегка укорил писатель. — Служба почти закончилась. Но отец Георгий ещё в храме и народу там полно.

Василий Иванович отозвал меня в сторону.

— Это кто с тобой? — спросил он, показывая на моего коллегу.

Я ответил, объяснил, что вынужден был воспользоваться машиной собкора.

— Нет, — запротестовал Белов, — с «Известиями» не хочу разговаривать, это такое издание…

Я почувствовал себя неловко. Что делать? Не назад же ехать моему коллеге! Всё-таки Василий Иванович, ещё раз выслушав меня, внял объяснениям, махнул рукой — мол, ладно. Мы сели к нему в «Ниву» и поехали на берег Сохотского озера, где только что освятили храм и состоялся торжественный молебен.

Мы вступили в храм, Василий Иванович начал показывать и рассказывать, что он делал:

— Третье лето я строю церковь. Когда увидел, что её растаскивают, мне стало жаль. Тогда ещё лес и кирпич были не очень дорогими. Я на полученный гонорар купил всё и привёз сюда в Сохту.

Начали мы с того, что выгребли из церкви всякий хлам, удобрения.

Потом начали вести кирпичную кладку — кирпич, цемент. Это всё — новая кладка, видите! Всё было выломано вон до того места, видите, почти до сводов. А с той стороны тоже дыра была.

— Василий Иванович, а православный приход будет на сколько деревень?

— Да во всём районе нет ни одной церкви, всё разрушено. Только в самом Харовске какая-то деревянная церковь одна есть. Раньше в каждой деревне часовни были и приходы были. В Ильинском приходе — восемь километров отсюда — прекрасная была церковь.

У меня прадед и отец были очень религиозными. А дядя почему-то не любил священников. Я боюсь, что он был неверующим: Гарибальди читал, Реннако читал какого-то. Вообще, как я думаю, народ неглубоко воспринял христианство, иначе бы и революции не было бы, а так сохранилось язычество — бей, круши, бунтуй. Но хозяйственником Иван Михайлович был отменным: вводил севообороты, горох начал сеять и вообще мастеровой был. Но священников не любил. А вот один из прадедов был верующим. И все бабки и прабабки были, конечно, верующими.

Я в этом здании учился. Школа здесь была. Первый и второй класс кончал я тут. «Интернационал» нас заставляли петь здесь, в храме. Ещё до войны это было…

— А когда закрыли церковь?

— Одновременно всё происходило, колхозы начинались и церкви разрушались…

Да, деревни, знаете, какие большие были? В нашей Тимонихе было 26 домов, а сейчас 4 осталось. Вот! И вся Россия так же, северо-западная я имею в виду. На юге, может, получше было.

46 человек у нас было в первом классе, когда я учился. И почти все погибли. Один или два осталось. И всё. Но погибли не на войне. После войны. Наш год на войну не попал. Моложе меня уже лежат на кладбище. И все почти смерти связаны с вином. Я об этом уже писал статью. Второй раз повторяться не охота.

— Василий Иванович, а иконы в церкви откуда? Я вижу тут большие красивые образа!

— Две иконы — «Тайная Вечеря» и другая — мои, я отдал сюда в храм. Икона «Богоматерь» у меня над кроватью висела в доме в Тимонихе. А икону «Спасителя» Валерий Страхов купил, сам отреставрировал и подарил нашему храму, а одну икону принесли вон из той деревни.

— Василий Иванович, а вы делали всю эту работу для храма как, на чём?

— Да вот верстак у меня до сих пор в амбаре стоит. Хороший верстак. Как раз дядюшкино наследство. Он винты вёз аж со Шпицбергена. Ну, свет когда провели, у меня есть дрель, пила электрическая — облегчила немножко. Московский гость привёз рубанок шведский электрический, а то ручным строгать тяжело было.

— Василий Иванович, а высота здесь какая, как вы крест водружали?

— Не знаю, какая высота. Довольно высоко! Оттуда видно всю округу далеко.

— А как вы туда забирались-то?

— Там леса, по лесам, леса я сам строил. Крыша на куполе — железо, 130 лет сохранилось железо. Но всё простреленное — дробью, картечью, пулями. Палили по галкам или просто так. Мне пришлось тампоны делать.

— А крест как, по верёвке поднимали?

— Крест-то сам дубовый, он не тяжёлый. Просто по лесам шёл, на себе нёс, поднимал — и всё.

Моё любопытство, в основном, было удовлетворено. Я выключил диктофон, а коллега воспользовался этой паузой и приступил к Василию Ивановичу со своими вопросами.

— А вы могли бы по совместительству быть старостой в Никольской общине? — спросил он писателя.

— Мне некогда! — отрезал Белов. — У меня своё дело стоит.

Между ними завязывалась беседа. А я, чтобы немного развеяться, стал спускаться к Сохотскому озеру, хотелось полюбоваться его окрестностями.

Когда я возвратился к храму, то увидел картину, которая меня, честно говоря, удивила. Василий Иванович и Соловьёв сидели чуть ли не в обнимку на лавке у могилы Анфисы Ивановны, матери Белова, и о чём-то горячо говорили.

— А как я искал могилу отца, погибшего под Смоленском? — вопросил писатель. — В трёх братских могилах искал его. Только в одной из них в списке было одиннадцать Беловых…

— Да! — сочувственно воскликнул коллега.

Ещё несколько часов назад, когда я упомянул название газеты «Известия», писатель с большим недоверием отнёсся к незнакомцу. Теперь же, похоже, проникся к нему расположением, посвящал в какие-то свои сокровенные чувства. Русский характер — ни дать, ни взять!

Я и Соловьев засобирались домой в Вологду.

— Надо же вам хотя бы чаю попить! — заволновался Василий Иванович. — Как же так уехать?

Проехав поле, мы оказались в деревне Тимониха, и Василий Иванович пригласил нас в дом.

Про дом Белова, с виду обычный, в северном стиле, можно говорить долго. Здесь столько любопытного! От закостеневших в смоле сосновых брёвен в обхват, из которых срублены венцы и крыльцо, до уютной мансарды под крышей, где писатель любил поработать за столом на ранней зорьке. На стенах висят картины-пейзажи, исполненные рукой самого Белова. Показывая мансарду, Василий Иванович достал откуда-то из потайного места большой чёрный портфель.

— Вот в нём то, что пока никто не напечатает, — сказал Белов. — Но когда уйду из жизни, возможно, и пойдёт в печать.

Что это были за произведения, мы, конечно, постеснялись спросить.

На просторной кухне — настоящие деревенские широкие лавки, на которых сидеть гораздо удобнее, чем на городских стульях или креслах. Сестра писателя Александра и с нею ещё какая-то женщина собирали на стол. Задымила свежесваренная картошка, рядом появилась зелень с грядок.

— Постойте, совсем забыл, — я встал и пошёл к портфелю. — Я же привёз вам из Вологды письмо.

Я передал конверт Василию Ивановичу.

— От Бондарева, — сказал писатель, взглянув на адрес.

Юрий Бондарев, с ним Белова связывали дружеские отношения, сообщал в письме, что Василию Ивановичу присуждена литературная премия имени Льва Толстого. Мы дружно поздравили Василия Ивановича с наградой.

Какой всё же удивительный был этот день — праздник Успения Богородицы, освящение храма, новость о премии! Столько событий!

Наверное, на радостях, Василий Иванович взял гармонь, сел рядом на лавке и стал играть. Играл он, конечно, бесподобно! Играл часто, зазывно, ноги сами просились в пляс. Потом он менял настроение и заводил какую-нибудь лирическую мелодию…

Мы пели разные песни — и русские старинные, и задушевные советские.

И тут отворилась дверь, к столу заглянул известный в округе плотник Осип Самсонов. Сразу подумалось: не прообраз ли это какого-нибудь героя из «Плотницких рассказов»? Осип Александрович, высокий, широкоплечий, решил тряхнуть стариной — пустился в пляс, выдавал коленца, да ещё спел пару-тройку частушек, от которых невозможно было не рассмеяться.

Я слушал негромкий говорок Белова, прибаутки плотника Самсонова, и понимал, что герои писателя рождались здесь, на этой грешной и любимой им земле.