22.10.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Николай СТАРОДЫМОВ. Лики войны
опубликовано: 23-02-2017

 

Мы смерти смотрели в глаза…

из романа «Не рассказывай мне страшного!..»

 

 

…Как-то под Орехово в Чечне мы прорвались на боевой машине к нашему подразделению, которое понесло потери. Требовалось вывезти из опасного района раненых. Совсем неподалёку гремел бой, а тут, в низинке за пригорком, словно сформировался микромирок, будто где-то рядом не рвались снаряды.

На земле лежал совсем ещё мальчишка.

Не люблю, когда солдат называют мальчиками. Они не мальчики, а солдаты. Но в тот момент, когда я смотрел на убитого, первое, что бросилось в глаза — его юность. Детскость!

На щеках не проглядывалось щетины — начал ли он вообще бриться?.. Глаза мирно закрыты, верхняя губа приподнята, обнажив зубы… Вот всё, что я запомнил.

Да, ещё руки, уже связанные, для удобства транспортировки, скрученным в жгут белым бинтом. Завязанным бантиком. Руки серые, со ссадинами на костяшках, с чёрным под ногтями… Уже неживые…

Рядом сложены вещи, которые достали из карманов мёртвого мальчишки. Да какие там вещи! Военный билет. Недописанное письмо. Недогрызенный чёрный солдатский сухарь. Ещё какая-то мелочь… Всё!

Вот этот убитый в бою молоденький солдат, в моём представлении, — один из самых ужасных символов войны. Недописанное письмо, недогрызенный сухарь… Всё «недо-» в его короткой, по сути, ещё несостоявшейся жизни. Что он видел в свои девятнадцать? Что успел испытать настолько прекрасного, что некто там, наверху, счёл, что эту жизнь можно пресечь? Что он познал, чтобы где-то в Кремле и на Арбатской площади решили, что его следует отправить на войну?!

Успел ли он влюбиться, этот мальчишка? Успел ли научиться целоваться — по-настоящему, чтобы у обоих голова кругом? Передо мной лежал убитый, и ему уже было всё равно, а меня почему-то занимал этот вопрос: хоть раз это холодеющее тело оказалось согретым женским теплом?

По сути, у него ещё ничего не могло оказаться в прошлом. И вот уже ничего нет в будущем!

Новоявленные политики и министры приняли скоропалительное решение начать войнушку — и вот он передо мной, результат решения. Рядовая щепка локального российского лесоповала. Статистическая единица безвозвратных потерь в одной сводке. Единичка в отчётности об использованных цинковых гробах. Единичка в отчётности о перевезённых ящиках «груза 200» в службе Военных сообщений…

И так — вплоть до диалога в военкомате:

— Слышь-ка, Пётр Петрович, сходи к Анне Ивановне, сообщи, что у неё сына в «цинке» привезли!

— Да я в прошлый раз ходил, к Марье Семёновне! Пусть в этот раз Степан Степанович сходит, его очередь!

— Ну, пусть он… Только поскорее, чтобы «двухсотый» за нами не числился… Ты не знаешь, как вчера наши сыграли?..

…Он лежал передо мной на земле, этот мальчишка. И сколько их лежало вот так же, по всей территории Чечни!

Этому ещё повезло: он был просто убит в бою, сразу и наповал, и тело его осталось у своих, и он не обгорел до неузнаваемости, не разметало его фугасом, и перед похоронами мать сможет в последний раз взглянуть на родные черты… И документы при нём, поэтому тело отправят родителям, а не заморозят в рефрижераторе на неопределённый срок, не зная, как поступить дальше… И на могилке на родине установят пирамидку с надписью: погиб, мол, при исполнении служебного долга. А не гранитную плитку на подмосковном Богородском кладбище «Неизвестный солдат»… И не оказался он в лютом плену, не подвергался жутким мукам, не принял смерть как избавление от них и не закопан неведомо где, пополнив самый скорбный из списков войны — без вести пропавших…

Не всем в Чечне даровалась такая смерть.

Сколько точно их, таких парнишек, погибло в той бойне, не скажет никто. Даже в совершенно засекреченных сводках, которые хранятся за семью печатями — убеждён! — нет полной точности. В Небесной канцелярии — может быть…

Зато доподлинно известно, что на войне погибают здоровые и сильные ребята. Наш лучший генофонд. Звучит казённо, но по сути верно. От мужчин, способных пройти войну, рождаются самые жизнеспособные и жизнелюбивые дети. Могут родиться… Так что передо мной было не просто тело — это расстрелянное и несостоявшееся будущее моей страны. Парнишка был один, но вместе с ним покоились все неродившиеся граждане нашей страны.

Много ещё чего олицетворял он, этот убитый под Орехово простой парнишка, имени которого я не запомнил.

…Оплакивала того паренька и повариха батальона, — тоже своего рода символ войны. Её никто не мобилизовал и даже пытались отговорить от зоны боевых действий. Но она уже давно добровольно следовала с подразделением. Работала бесплатно. Просто хотела, чтобы эти мальчишки, невесть за что отправленные в этот ужас, хотя бы хорошо питались.

Повариха в тот момент олицетворяла скорбь всех матерей. Только женщина способна оплакивать чужого сына, как своего собственного. Словно она оплакивает одно лишь предположение, что это мог бы быть её ребёнок.

…Между тем санитары сноровисто загрузили внутрь боевой машины несколько раненых. Носилки с убитым взгромоздили на броню сверху, прикрутили их проволокой к каким-то скобам. И мы помчались обратно, к вертолётной площадке. Путь некоторое время пролегал по открытой местности, по тяжёлой густо напитанной водой почве — двигатели машины натужно выли, из-под глубоко проседавших в грунт гусениц летели ошмётки дёрна и жирного чернозёма.

Мы успешно проскочили простреливаемый участок местности и, укрывшись за кучкой деревьев, оказались перед высокой, метра под три, насыпью, по которой проходила дорога. Механику-водителю предстояло совершить непростой манёвр: на скорости вскарабкаться по высокому скату на ленту дороги и, оказавшись на гребне насыпи, тут же остановиться, чтобы сходу не проскочить её и не скатиться с насыпи с другой стороны. В случае ошибки скатиться можно было в трагическом понимании слова.

Слева по дороге шла легковая машина. Район, где клокотал бой, покидала семья: за рулём был мужчина, рядом женщина, а на заднем сиденье к стеклу прилип, глядя на нас, парнишка лет семи. Мы пропустили «легковушку». Мужчину я не разглядел и не запомнил. Женщина, молодая и красивая, была напряжена и глядела прямо перед собой. Мальчишка таращился на нас, показывая средний палец. Когда машина с бегущими от войны местными жителями проехала, наш водитель поддал газу, и машина, высоко задрав нос, вскарабкалась по откосу. Но одна из проволок, державших носилки с убитым, лопнула. Мы вцепились в носилки, чтобы они не слетели с брони. Мне в кулак попала штанина убитого парнишки, и я сжимал материю, стараясь сквозь неё не касаться мёртвого тела.

Мы мчались в сторону трескотни боя. Я посмотрел назад и увидел удаляющийся автомобиль с беженцами. Вряд ли я мог тогда предположить, что та мимолётная встреча двух машин — легковой и боевой — настолько западёт мне в память.

Идёт война, клокочет бой… И мы являемся врагами — солдаты федеральных сил и трое чеченцев в автомобиле. И они, убегающие, в принципе, могли ожидать от нас чего угодно: мужчину — задержать «для выяснения» в чернокозовский лагерь, машину — расстрелять за жест мальчишки, ну а вариант «красивая молодая женщина из вражеского лагеря» — и так понятен. Нет сомнения, что эти и десяток других самых ужасных предположений вертелись в голове у той чеченки…

Человек на войне — это человек прежде всего воюющий. Но есть же и такие, как та семья, люди, которые не хотят воевать. Эта убегающая от войны машина — тоже символ войны. Символ людей, которые оказались участниками её поневоле.

Попытаемся представить себе диаметрально противоположную ситуацию. Русская семья: мужчина, молодая красивая светлокожая женщина, мальчишка с вызывающе оттопыренным пальцем — проезжают на машине мимо группы вооружённых боевиков лагеря сепаратистов… Почему-то я сильно сомневаюсь, что в описанной ситуации боевики лишь проводили бы машину с беглецами взглядами?!.

…Когда мы подъехали к вертолёту, на котором предстояло лететь в Ханкалу, увидел знакомую фигуру, чью историю мне уже рассказали.

В составе федеральных сил в Чечне воевали несколько казачьих добровольческих подразделений. Так случилось, что один казак в чём-то крупно провинился. Его наказали судом казачьей чести. Отобрали оружие и прогнали, ещё и оповестили всех, кто такой и за что осуждён.

Ни в вертолёт, ни в какой иной транспорт его без соответствующих документов не брали, так что выбраться из района боевых действий он не мог. А здесь от него все шарахались, как от чумного… Вот и болтался он, неприкаянный, поблизости от отвернувшихся от него своих.

В мирной жизни человек, от которого все отвернулись, как-то может прожить. Каково стать изгоем на войне?! Не помню, что совершил тот расказаченный, но мне его по сей день жалко.

…А ещё я помню самого первого увиденного убитого.

Это было намного раньше, ещё в Афганистане, под Гератом. Афганец лежал посреди улицы, зажатой между глинобитными дувалами. Серые стены обочь, серая дорожная пыль, коричнево-серая рубаха, светло-серые нелепые складчатые шаровары… Серое закинутое к серо-синему выжженному небу лицо. Засохшая лужица серой крови на земле… И большущая зелёная муха, которая деловито ползала по заросшему чёрным волосом рту убитого…

 

*   *   *

…У войны много символов. И ни одного нет возвышенно-романтического.

— Какая прекрасная смерть! — сказал Наполеон, глядя на лежавшего князя Андрея со знаменем в руке.

 

Не знаю, не знаю. Я на войнах видел немало смертей. И ни об одной не могу сказать, что она прекрасна.

 

 

Иллюстрация: Александра БЛАГИНИНА