21.08.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Иерей Николай БЛОХИН. Травка. Рассказ.
опубликовано: 10-10-2016

 

 

 

 

Закрывать решено было так, чтоб не просто закрытие получилось, но идеологическое торжество, чтоб поняли жалкие остатки последних местных богомольцев всесильную беспощадность закрывающей силы: именно в Рождество закрыть Рождественский храм — последний в районе враждебный островок уже повсеместно уничтоженной поповщины. Для пущего же торжества и кресты решено было сбросить. Самый куражистый и самый молодой из закрывателей — студент Яша — выкликал с хохотом:

— Сам петли на кресты одену. И никакой молнией за то не убьёт меня ваш Бог, потому как нету Его!… Я зато есть! А это значит, ни одного креста на земле не останется.

— А не слипнисси? Много таких было, — проворчал один худенький облезлый дед и сам своего ворчания испугался под огневым Яшиным взглядом.

— Не, не слипнусь, — весело отвечал Яша. — Таких, говоришь, много было? Таких не было. Я вам возрожду пятилетку безбожия!

Яша приехал на зимние каникулы к своей бабке, учительнице местной школы, которая тоже была в числе инициаторов закрывателей, но даже её, а также и всех местных идеологических вождей поразила Яшина рьяность. Ждали подъёмный кран с выдвижной стрелой, чтоб на кресты тросы накинуть, но рьяный Яша решил не ждать, решил сам лезть. И полез, не слушая никаких отговоров. Уж больно сильно захотелось и Бога несуществующего уесть, и доблесть свою показать. А дело было нешуточное: пятиглавый храм высоченный, стены обледенелые, погода слякотная, ветреная. Уже скоро, стоя ногами на барельефной надвратной иконе, он понял всю серьёзность дальнейшего пути, но назад хода не было (лучше свалиться, чем осрамиться).

— Любой ценой, мёртвым, но доберусь до крестов, — твёрдо и грозно проскрежетало по его извилинам. — Раз сказал — таких не было, — буду таким, каких не было.

Взгляды толпящихся сельчан чувствовала его спина, будто удары плёток. Они подхлестывали его остервенелое воодушевление и толкали вперёд. Каждое движение профессионала скалолаза было точно, спокойно, расчётливо и вдохновенно.

Добравшись так до основания из малых куполов, Яша остановился и глянул вниз. Высоты он никогда не боялся, а тем более такой высоты — всего-то с восьмиэтажный дом. И страха падения не было, хотя в этом случае гибели не избежать. Уже полз по слякотному бездорожью ожидаемый кран, краем глаза он видел его. Самое разумное было продержаться вот так до того, как выдвижная стрела с люлькой будет рядом. Так подсказывал разум.

Но одержимость гнала вверх. Это странное воодушевление, ощущаемое им физически, вдруг взрывом заполнило его волю, напрочь вышвырнуло разум и полновластно командовало теперь сознанием. Сияющий над головой крест отчего-то растравлял рвавшееся это воодушевление до состояния бешенства. Яша готов был уже прыгнуть к кресту, хоть от воздуха оттолкнувшись, и вцепиться в него зубами. И вместе с ним вниз рухнуть, плевать на гибель. Что такое, какая-то там гибель, если — вон он! — сияет растравливающим своим светом. И нету жизни и покоя, пока сияет этот свет. Прыгнуть не прыгнул Яша, но движение роковое телом сделал — соскользнули ступни с уступчиков, ушла опора из-под ног. И пальцы на руках разжались, тоже свой уступчик выпустили. Мелькнул перед глазами пучок серо-жёлтой высохшей травки, торчащей из щели меж двух кирпичей. Обе руки судорожно уцепились за пучок в безнадёжном жалком порыве. Вернулся-таки, прилетел инстинкт самосохранения, и он с ужасом понял реальность гибели: сейчас с травкой этой руках он полетит вниз. Но травка — держала.

Он шарил, болтал ногами и, наконец, нащупал новые уступчики. Замер так, обалдело таращась на травку — сейчас оторвётся. Но она не отрывалась. Едва не вскрикнул от лёгкого толчка в спину, оказалось — люлька подплыла на выдвижной стреле. Мёртвой хваткой схватился за люльку, встал на платформу. Пучок травки легко выскользнул из щели меж кирпичей, когда он, уже на платформе стоя, двумя пальчиками без усилий потянул за него. И надолго застыл так Яша, глядя на травку. И не чувствовал, и не видел, что люлька поднимает его к кресту.

Качнулась люлька, остановившись, очнулся Яша. Перед его глазами сиял золотой крест, на который ему следовало накинуть петлю. Ожившее бешеное воодушевление пыталось новым взрывом овладеть сознанием, но взрыва не получалось. Ёжилось оно, таяло от бившего в глаза сияния креста, рассыпалось от дрожи пальцев, сжимавших пучок травки. Что-то кричали ему снизу, но он не слышал что. Наконец, люлька пошла вниз. Пустым, невидящим взглядом смотрел перед собой Яша, когда вытаскивали его из люльки, трясли, ощупывали, чего-то говорили.

— Да шок у него, нервный шок, — суетилась вокруг него бабка. — Сейчас, сейчас пройдёт. Чего это ты держишь-то?

— Травка, — сказал Яша и взгляд его осмыслился, — травка… — повторил он и засмеялся.

— Чего травка, какая травка, почему травка?

— Вот, — Яша разжал пальцы, — я зацепился там за неё, потому и жив.

Бабка сосредоточилась взглядом на пучке. Местный идеовождь также соизволил уставиться на травку.

— Но этого не может быть! — сказала бабка.

— Не может, — ответил Яша, — но я жив, вот он я.

«Я есть», — вдруг вспомнился свой недавний, яростный вдохновенный восклик. Тошно стало почему-то от этого воспоминания.

— Ну и слава Богу, что жив, — сказал местный идеовождь.

Вздрогнул Яша и перевёл взгляд на идеовождя.

— Как? Как вы сказали? А вы понимаете, что вы сказали?

Идеовождь нахмурился:

— Ты чего это, э…, чего-то я не понимаю тебя.

— Не понимаете, — прошептал Яша. — Вижу. Не понимаете… не понимаем. А… как же мы… почему, не понимая, лезем во всё, а?!

— Ой, — отшатнулась бабка. — Как смотрит! Яшенька, у тебя осоловелые, ненормальные глаза!

А Яше вдруг стало казаться, что ненормальные глаза как раз у бабки. Ему показалось, что во всём существе её он увидел то страшное (и сейчас оно виделось страшным до жути), что так любил всегда, чем гордился и что в себе всегда нёс. Это страшное не охватывалось разумом, не поддавалось анализу, но наличие его, бытие его, этого страшного, было также реально, как реальна была возможность гибели его там, на стене. Он глянул наверх и увидел себя стоящим ногами на надвратной барельефной иконе. Одна нога — над головой Богородицы, а другая — над головой Младенца, которого она вынимает из яслей. И то самое, что видит он сейчас в бабкиных глазах, что живо и в нём, страшное и могучее, тащит, несёт его вверх, чтобы петлю на кресты…

— Ну, — сказал тут идеовожь, — пора кончать. Залезай, одевай петли, будем сбрасывать.

Сияющие на солнце кресты глядели на Яшу будто в ожидании. Так ему показалось. Будто и сам воздух вокруг отвердел в ожидании его решения. «Да, одену сейчас петли, потянем — и всё. И молнией не убьёт. И вообще ничего не будет. Ничего. Ничего?..».

Яша живо себе представил, как он вылезает из люльки, как тросы натягиваются… И тут он отчётливо понял, что не сможет он тогда жить. Вот не сможет — и всё, невозможна будет жизнь. И непонятно сейчас, отчего так, ну, подумаешь — травка, да была ли она вообще, травка-то, выпала из пальцев, будто не было… «Я есть!.. А… а зачем я есть? Чтобы кресты с храмов стаскивать? Я ногами по Их головам, а Они мне…» Одна травинка осталась в руке, чувствуется…

— Ну, вот что, — сказал Яша. — Все вон отсюдова пошли. С краном вместе. Не будет закрытия…

— Ой, да он ли это сказал? Яшенька ли рьяный это сказал? — бабка со страхом попятилась от него. — Да он болен, с ума сошёл! Яшенька, опомнись!

— Опомнился, — сказал Яша.

Идеовождь внимательно поглядел на него, ухмыльнулся спокойной горьковатой ухмылкой:

— Горя-яч… Всё решил? Бы-ыло у меня уже такое. Ну-ну, твоя воля.

Когда отступили закрыватели, Яша вошёл в храм. Огляделся. Всё было уже выволочено, вынесено, содрано, большая часть штукатурки с росписями отбита. Сам и отбивал кувалдой. Он подошёл к тому месту, где почти не отбилось почему-то, сколько не долбил он тогда, надпись только повредилась. Вгляделся в нарисованное и стал читать повреждённое. Изображён был какой-то молодой поверженный человек с выколотыми глазами, отрубленными ногами и руками. «Иаков Персиянин» — с трудом прочёл Яша на нимбе вокруг головы поверженного. «Иаков… Яков?.. И я — Яков!..». Вгляделся пристальнее, напрягся и прочёл. Поверженный Иаков взывал к Господу, сокрушался, что нету ног у него, чтобы преклонить перед Ним колена, нету рук у него, чтобы поднять их к Небу, что не имеет глаз он, чтобы взглянуть на Него, но он благодарит Его за всё и просит не наказывать своих мучителей, ибо не ведают, что творят. «И я его — кувалдой по глазам…».

Яша перевёл взгляд на купол, в вышину, куда был обращён лик безглазого человека Иакова. Скорее догадался, чем узнал Яша Того, Кто глядел на него с высоты. Раз в жизни до этого был Яша в храме, вот в этом самом, позавчера, с кувалдой. И сейчас можно ещё обозвать Его, даже бросить в Него чем-нибудь, на неотбитую роспись плюнуть, кувалду взять. И не убьёт в ответ молнией. И ничего в ответ не будет. Ничего?

Ожидали глаза Лика с вышины. Билось, рвалось наружу из дальних недр сознания то могучее и страшное, разумом не охватываемое, что на стену недавно гнало. И то, что излучали из себя и к чему звали глаза с вышины, тоже разумом не охватывалось. Яша снова глянул на Иакова-мученика. Везде и всегда и во все времена были мученики за идеи. Но такого, как вот этот, не может быть ни у какой идеи. Не может нормальный человек, разумом наделённый, которому руки-ноги отрубили, глаза выкололи, мучают зверски, не о ногах-руках-глазах, не о боли сокрушаться, а… что на колени не может стать перед Тем, за Кого и получил он все это. Да ещё чтоб мучителей простил! «…И меня, значит? Ведь и я его кувалдой…».

Не может такого быть, но он — вот он. Дрожь в теле почувствовал Яша, когда ясно и просто понял и осознал, да нет же — поверил — что вот этот Иаков на самом деле был. Был, жил, ходил, дышал и в самом деле взывал так, как тут написано. И вообще… да неужто?! Вот этот храм — громадину! И остальные! Сотворили болваны трусливые, оттого, что молнии и грома боялись, не зная как их объяснить?! «И ведь не видел Того, к Кому взывал, у Кого прощение мучителям вымаливал… А может видел? Безглазый, но видел?… А может… может и вправду стоит он сейчас вот так… И не на куполе нарисованный, а настоящий! Там, за куполом, на Небе Своём?..».

Увидал ещё одну полусбитую надпись. Сразу вспомнил, что над ней была коленопреклонённая женщина, которую он всю искрошил кувалдой. Прочёл полусбитое: «Верую, Господи, помоги моему неверию». И тут почувствовал, что на него наваливается состояние ужаса, как на стене, когда соскользнул. Заметавшиеся в голове мысли задолбили по черепу гулкой болью, точно кувалдой. «Я, я — есть… чтобы кувалдой? По глазам?..». Вдруг причудилось, что Иаков этот на стене — живой, и он, Яша, его живого кувалдой. «А и вправду — живой!..». Ужас всё наваливался и наваливался, вот-вот раздавит, и нету травки под рукой, чтобы схватиться… Как нету? Как нету? Да ведь — не вмени им… Кому — им? Мне, мне надо не вменить! Прошептал страшным, громовым шепотом: — Яков! Мне, мне пусть не вменит, мне пусть не вменит! Оборотился к куполу: — И я, и я — верую, хочу веровать, — завопил истошно, — возьми меня, Господи, накажи, вмени мне всё, руки отруби, ноги отруби, глаза выколи, но — возьми! И не бросай…

Вновь возвратившиеся закрыватели явились с нарядом милиции. Крана с ними не было, по дороге забуксовал и застрял. Яша сопротивлялся отчаянно, но всё-таки его взяли. Это его сопротивление и вменили ему как сопротивление власти, оценив в четыре года исправительно-трудовой зоны усиленного режима. И попинали его и помутузили изрядно при взятии, в отместку за сопротивление и нежданный идеологический прокол. Даже идеовождь пнул мстительно вождистской своей ногой распростёртого уже, скрученного Яшу.

В ответ на этот пинок Яша почему-то улыбнулся и чего-то прошептал, причём так улыбнулся, что идеовождь расстроился ещё больше и ещё пнул. Об одном просил Яша, когда запихивали его в увозящую машину, чтоб позволили ему на храм смотреть, пока он видим, что великодушно ему было позволено. Яша смотрел на удаляющиеся кресты и улыбался тою же улыбкой, какой улыбался, когда пинал его идеовождь. Так-таки и не сорвали их потом, хотя храм, естественно, закрыли. Кран то занят был, то барахлил, то идеовождь приболел (а потом и вовсе умер, с идеологическим почётом и похоронен со звездой на могиле).

 

В общем, притускнела как-то рьяность идеологическая у местного начальства насчёт крестов, так и остались они и потом, через тридцать лет, когда вновь открывали храм Рождества в Рождественке (в Рождество и открывали) — подкрашенные и подновлённые сияли они на солнце. Совсем уже состарившийся, седой и сгорбленный Яша в день открытия стоял чуть поодаль от храма и смотрел не на кресты, а на стену чуть ниже основания малого купола, что слева от барельефной надвратной иконы. Там виднелся (если вглядеться) пучок сухой серо-жёлтой травы, который обязательно зазеленеет к лету, пучок, разросшийся от засушенного кусочка травки без корня, что воткнул он меж двух кирпичей, когда реставрировали храм, кусочек, который прошёл с ним все зоны и пересылки, много раз едва не конфискованный, ибо кумовья и режимники принимали его за наркотик, и занявший, наконец, своё неизбежное место на случай спасения ещё одного рьяного закрывателя.