22.10.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Рассказы Юрия Коноплянникова
опубликовано: 05-10-2016

 

 

 

 

 

 

Праздный разговор

Когда мы жили в другой стране — не в теперешней России — от нас (людей литературы и искусства) требовали изображения не праздности, а трудовых будней. Не праздных собеседников, а объятых борьбой и трудом героических личностей. Ну, а поскольку сегодня это абсолютно никому не надо, то я позволю себе изложить один праздный разговор на праздную тему двух праздных людей.

— Понимаешь, Валя, — говорит бывший театрал, ныне известный писатель, своему собеседнику — знаменитому поэту, у которого и находились в ту минуту, сидя в творческой мастерской в Переделкино в февральскую зимнюю пору, тёмным заснеженным вечером, наслаждаясь домашним теплом и наваристым чаем, — моя руководительница курса в театральном институте Марья Николаевна Орлова-Овчиннинская, ученица Константина Сергеевича Станиславского, была ярой противницей всякого рода сценических и кинематографических эффектов и трюков. Говоря об этом, она утверждала, что это не русская школа. Что вот, например, знаменитый режиссёр Андрей Александрович Гончаров в Учебном театре ГИТИСа по бедности вынужден был оголить сцену: играть без кулис, без декораций, без задника — на фоне голых кирпичных стен, среди которых расположена сцена. И все стали ему подражать: оголять сцену, играть без декораций, без кулис и прочее. Стали говорить, что это авангард. Да не авангард это, а бедность, — справедливо возмущалась она. — Театр же — это праздник, это искусство. И в него надо идти именно так, как на праздник!

— Это так же, — согласился поэт, — как в стихах, когда нет богатства в душе — ударяются в авангард!

 

Мурманск

Обожаю Мурманск. Город-ночь и город-день. Это я о том, что зимой в нём всё время ночь, а летом — день. Но и зимой, и летом есть моменты смены ночного на дневное, а дневного на ночное время: маленький рассвет и быстрый закат, большой рассвет и долгий закат.

Мы же не знаем, где что находим, а где что теряем.

Так случилось, что брат моей невестки и я (он в Мурманске, я в Москве), разведясь, в одночасье оказались холостыми.

И вот в конце января прилетел я в Мурманск, отдохнуть на трёшку дней. Выпили. Посидели. Анекдоты порассказывали. Один, например, с суровым северным оттенком, сильно запомнился: «Идёт человек, заезжий гражданин, по лесистой местности, а перед ним мужик со спущенными штанами меж двух деревьев руками к оным привязан. Человек дошёл до него и с удивлением спрашивает: "Мужик, а ты чё так стоишь-то?" — "Да чё, чё? — отвечает мужик. — Я грибы собирал, а тут шли двое, привязали к дереву и надругались". — "Ну а что ж ты не кричал?" — "А чё кричать-то? Одна деревня, — показал налево, — в десяти километрах отсюда. Другая, — показал направо, — в пятнадцати". — "Да-а?! — обрадовался, торопливо расстёгивая штаны, заезжий гражданин. — Ну у вас и глухомань!"».

Дальше — больше… На подвиги потянуло! А заведений ночных никаких таких нет: ни тебе ночного клуба, ни тебе ночного бара — ни интимного салона. Год 1981-й — советский! — на дворе.

— Да поехали ко мне, — предлагает Антон, брат невестки, — по дороге, на стометровке, тёлок снимем.

Как тут не согласиться? Даже я, не будучи мурманчанином, знал, что «стометровкой», находившейся рядом с железнодорожным вокзалом, зовётся съёмный скверик «ночных бабочек».

Сняли. Чуть раньше, на проспекте Ленина возле драмтеатра. На такси ехали, а она голосовала. Оба из машины выскочили кадрить особу женского пола. Снег валил невероятный, ноги в отделявшем трассу от тротуара сугробе по колено проваливались, да и она, надо сказать, наша «ночная бабочка», с бутылкой «Советского шампанского» в руках неуклюже одиноко утопала на морозе в этом обилии снежной массы. Зато солнечный свет от фонарных столбов на фоне ночного зимнего неба и висячих, болтающихся на ветру световых гирлянд, растянутых над проспектом, завораживал, восхищал и делал нас самих восхитительно-романтичными. Быстро согласилась сесть в машину (видимо, от холода) голосовавшая особа. Она к подружке в гости собралась на улицу капитана Буракова, а тут мы — такая удача!

Ликовал больше всего Антон. Меня же смена маршрута начинала смущать: не люблю незнакомые места — особенно квартиры с ночлегом, в которых раньше никогда не бывал (путь-то к Антону намечался). Однако вскоре мы въехали в жилой массив, дома которого были воздвигнуты на скалистом предгорье. И это было так же романтично. И, конечно, восхищало.

Когда же по комнатам и кроватям разбежались: Антон с хозяйкой квартиры, куда мы приехали, а я с той, что у театра стояла, — то тут вообще неописуемо, что с нами сделалось.

Правда перед этим мы выпили всё, что у нас было: и шампанское, и водку, купленную у таксиста (ночных точек с продажей спиртного тогда и в помине не существовало), и, кажется, вино, имевшееся у хозяйки, весёлой блондинки, также прикончили. Выпили, короче, всё под чистую.

Проснувшись в типовом доме, в типовой девятиэтажке, в чужой постели, после угасшей романтики я засуетился: стал каким-то чрезмерно галантным, сделал вид, что ничего не было — не обещал, не просил, не клялся. И что меня уже ждут. Пора закругляться да в Москву улетать.

Но Антон, на всю катушку развлекаясь в другой комнате, никуда не собирался. Продолжал постельничать с блондинкой, ржать и подпрыгивать в кровати. У него, наоборот, пробудилось желание никуда не уходить с рассветом — в окне прорезался натуральный дневной недолгий зимний свет, и к тому же светомузыка играла (в ту пору сверхдостижение в мировой электронной технике и музыкальном сценическом искусстве). Она-то, видимо, к себе его и приковала: от вспышек звуков во вспышках света Антон то зависал, то радужно сиял.

— Давай послушаем! — при каждом моём появлении, расплываясь в улыбке, просил Антон и целовал блондинку, извивавшуюся и хихикавшую, как от щекотки, под одеялом рядом.

Я ходил по квартире туда-сюда: покурить на кухне, воды испить из-под крана. Наконец, блуждая так в одном и том же направлении, в коридоре наткнулся вдруг на мужские туфли никак не меньше 48-го размера и огромный китель представителя морского флота, не меньше старпома по званию. Я немедленно вызвал к себе Антона и выразительно показал ему на находку. И, хоть тот был довольно крепким тридцатилетним мужиком совсем не маленького роста, а быстро сориентировался и, не отрывая глаз от непомерных размеров кителя, шепнул мне с неподдельным ужасом.

— Уходим!

Мы исчезли, почти не прощаясь, торопливо вскакивая в одежду на лестничной площадке, в лифте, на заснеженном морозном дворе.

Таким вот запомнился один из последних визитов в Мурманск — любимый мной с тех пор и дивно красивый город.

 

Животный мир

Конец августа 2016 года. В часу пятом после полудня прошёл сильный дождь с грозой. Я спал, тем не менее, в Новой Москве на даче. Теперь в ночи сижу перед компьютером и сладко вспоминаю дни, проведённые в Крыму, с 20-го июня до середины июля.

Отдыхая на Крымском берегу в гостевом доме-отеле «Суслик Морской» под Севастополем в посёлке Кача, я получал удовольствие не только от прелести этих мест, где небо гораздо ближе к земле, чем, скажем, в средней полосе России, где солнце более открыто и где солнечные дни более объёмны, но и от неповторимой особенности животного мира. Почти очеловеченного мира.

У хозяев гостевого дома с семью комфортабельными номерами, Виктора и Ирины, на территории их сказочного, райского дворика, усеянного цветами вдоль тротуара и в промежутках между ним, и открытыми, увитыми клематисом, верандами, позволяющими отдыхающим проводить время на воздухе, растут и красуются густые зелёные туи, голубая ель, ленкоранские акации, декоративные кустарники, и качаясь четыре стройные берёзы листвою шелестят, а также наравне с людьми проживают животные — упитанная четырёхлетняя дворняга Рыжик, шестнадцатилетняя старушка, болонка-толстуха Барбоска с расчёсанным облезлым пузом и двухлетняя кошка по имени Гриша.

Из них из трёх земному физическому состоянию соответствует имя только Барбоски, так как она — собака женского рода. Однако Рыжик — не кобель, и Гриша — не кот, а кошка.

Когда её, кошку, хозяева после кошачьей драки с повреждённым глазом доставили в ветлечебницу и вслух назвали Гришей, то даже врач одурел и на просьбу сделать какую-нибудь операцию сказал нечто совсем уж неадекватное (немедицинское):

— А ему что, — возмутился ветеринар, глядя на кошку, которую зовут, как кота, — читать необходимо?!

Уловка, придуманная хозяевами, о питомцах, что, дескать, сызмальства не разглядели пол и, дав однажды имя, не стали ничего менять, — мало похожа на правду. Высказывать же неудовольствие, почему имена двух животных не соответствуют их физическим данным, не имеет никакого смысла, так, как и Рыжику, и Грише абсолютно без разницы, какого они рода.

Места в посёлке только обживаются. На земле, где выстроен «Суслик Морской», необычный для Качи длинный одноэтажный дом из сруба Г-образной формы под красной черепицей, долгое время был пустырь. И, что характерно для по-настоящему необжитой пока местности, на недостроенном соседнем двухэтажном доме из неоштукатуренного самана, с пустыми, как бойницы, окнами, в ночное время появляется сова и, словно в фильме ужасов, кошачьи рулады почему-то выводит — пищит, как слепой котёнок. Я сначала предположил, что она за котятами охотится, потому-то и подражает их мяуканью. Но это, оказывается, не так. Выяснилось, что мяуканье вообще присуще ушастой сове, каковая и просматривалась в падавшем на неё свете Луны.

Обратив внимание на то, что Барбоска в неурочный час, взбираясь ко мне на веранду, очень чешется и тем самым, стуча лапами об пол, мешает отдыхать, я сказал хозяйке Ирине:

— Что же вы блох-то не выведете? Мучается ведь собачка! Загрызли насекомые её совсем.

Однако это было моим заблуждением, и не удивило, и не обескуражило хозяйку.

— Дело не в этом, — объяснила Ирина с сожалением, — сколько мы ни просим, отдыхающие всё равно прикармливают Барбоску конфетами, а ей сладкое нельзя, вот и чешется от аллергического зуда.

И снова я ошибся: животные в «Суслике Морском» под хорошим присмотром, ни в чём не нуждаются, имеют защиту, уход и снисхождение к своим «звериным» слабостям.

Рыжик, например, когда Ирина принесла во время обеда на второе куриную грудку с вкусным-превкусным овощным гарниром, после ухода хозяйки, моментально появилась на веранде и присела на задние лапы возле моего кухонного стола, ожидая любимые косточки. Вот как она узнала, — удивился я сугубо для себя, — что принесли куриное блюдо?! Но самое смешное и примечательное — Рыжик часами может гоняться не за дичью, появляющейся во дворике в виде птиц (что было бы правильнее для собаки), а за бабочками, мухами, струями воды из-под шланга и так далее. Есть, правда, одно правило, которое она никогда почти не нарушает — подойдя к хозяйской веранде, Рыжик без разрешения Виктора или Ирины никогда не ступит на эту территорию. Ей разрешено подняться передними лапами лишь до третьей верхней ступеньки. Видимо, очень серьёзным был прокол, когда она поднималась выше. Теперь, и по ней это заметно, Рыжик старается не нарушать установившийся порядок.

Барбоске, несмотря на совершаемые ею дисциплинарные нарушения, в силу возраста что ли, позволено гораздо больше, чем Рыжику. Она может поваляться и на хозяйской веранде, и в их уютном жилище, поспать возле роскошных (с блеском перламутра) кресел у стойки бара, где разливают для отдыхающих вино по звонким бокалам и пьют коктейли, где можно посмотреть плазменный телевизор с огромным экраном. Но частенько ей становится этого мало, и Барбоска пускается во все тяжкие. В правом крайнем углу Г-образного гостевого дома специально предусмотрен и сделан удобный лаз и за ним дыра в заборе для кошачьих похождений. Так вот, дождавшись ночи, Барбоска «кошачьей тропой» выбирается за пределы двора на пустырно-пустынное пространство, где кроме тьмы нет ни одного живого существа и ни одного строения. Там она дико отлаивается, выговаривается, набравшись за день впечатлений, обид. Затем, обогнув дом и двор, огороженный высоким дощатым забором из обработанного горбыля, покрытого лаком, подходит к калитке и уже тут истошно снова лает, просит открыть, впустить домой. Виктор, хозяин отеля, под одобрительными взглядами отдыхающих, идя открывать, возмущается всякий раз, говоря одно и то же:

— Тебя, шельма, никто не выпускал. Ты ни у кого не отпрашивалась. А теперь требуешь, чтоб впустили. Да кто ты такая? Вот открывай сама, как хочешь!

И только у кошки с именем кота Гриши есть абсолютное преимущество перед остальными — она не просто входит в жилище и даже в опочивальню хозяев, а спит с ними в одной постели и храпит порой сильнее, чем они.

Однажды Гриша, будучи уверена, что никто этого не видит (я сидел в глубине веранды и читал беллетристику), подслеповато крадучись, проникла в мой номер, однако вскоре вылетела из принадлежащих мне покоев с задранным хвостом, напугавшись, по всей видимости, здоровенного паука, напоминавшего тарантула и поселившегося у меня под кроватью, или же, что наиболее вероятно, дрогнув, от голоса семилетней девочки Сони из соседнего номера, которая, принимая завтрак, всё время огрызалась, но, выслушав всё-таки мамины воспитательные советы, вдруг рявкнула на родительницу, стукнув кулаком по столу:

— Не вредничай! Давай!

После этого Гриша никогда ко мне не наведывалась.

Апофеоз же показательно-нерасторжимых отношений человека и животного мира наступал в утренние часы, когда живущие в отеле люди с сумками, надувными крокодилами, матрасами, кругами уходили на море. Тогда опустевший дворик с цветущим садом начинал действительно напоминать чудесный эдемский уголок, по мощёной дорожке которого передвигался хозяин отеля, как рыцарь в латах, но с открытым забралом — так выглядела пластика движения, физически сильный человек, озадаченный последовательностью выполнения простой домашней работы. А за ним топало, перемещалось в том же ритме и с такой же, похожей на человеческую, озабоченностью стадо его питомцев. Таким образом, Виктор в неизменных красных шортах, с загорелыми голым торсом и ногами, обритый налысо и его животный мир, шагавший следом строго по росту и по ранжиру — Рыжик, Барбоска, Гриша — активно приступали к повседневным заботам. В это самое время ясноглазая, с очаровательной улыбкой хозяйка Ирина находилась уже на рынке, закупая продукты для замечательного своего отеля.

Сладкие всё-таки воспоминания о море, солнце, людях и животных возникают и ложатся на бумагу, несмотря на то, что в ночи за окном вновь начинается дождь, сверкает молния и грохочет раскатистый гром.

 

Милицейский патруль

В лихие 90-е ушедшего столетия, когда сквозь наши руки, как нечего делать, не задерживаясь, проходили стотысячные купюры, хорошо подзаработав, я купил за миллион двести тысяч рублей шикарный костюм. Иду в нём по центру Москвы, по теперешней Большой Никитской, а навстречу патруль милицейский.

— Ваши документы? — требуют предъявить два подтянутых милиционера.

Достаю из внутреннего кармана элегантного пиджака свой паспорт (уже тогда мы научились не расставаться с этой единственной удостоверяющей личность российского гражданина книжицей) и подаю стражам порядка.

Они, как нарочно, стали копаться и якобы внимательно изучать паспортные страницы. Я не выдержал и спрашиваю:

— Ребята! А чего это вдруг вы меня остановили? И проверяете?!

— Дело в том… — сказал, отдавая паспорт, один.

А второй, козырнув, подозрительно добавил:

— Что в таких костюмах пешком не ходят!

 

Глядя им вслед, я так и не нашёл, что возразить.