21.08.2018
От первого лица
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Словом сближать народы В Доме Ростовых состоялось XIIIочередное общее собрание, собравшее делегатов 36 писательских организаци...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

Мы только что смотрели фотографии с Книжной ярмарки на Красной площади, где он — Андрей ДЕМЕНТЬЕВ — в окружении поклонников раздаёт автографы. В прекрасном расположении духа, превосходном настроении… И вдруг нас обожгла печальная новость: умер…

Не прошло двух недель, как от нас ушёл Валерий ГАНИЧЕВ, который без малого четверть века был кормчим писателей России. Ушел, но навсегда оставил свое славное имя в истории русской литературы.

Светлая память...

 

 

 

 

 

События
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
В Минске прошёл V Международный литературный форум «Славянская лира», который уже несколько лет активно поддерживае...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Рассказ Ивана ПЕРЕВЕРЗИНА
опубликовано: 07-09-2016

 

 

 


 

Последняя мольба

 

рассказ

 

 

В тот южный ранний вечер палящий зной хотя и шёл на спад, но был ещё довольно силён, дышалось с трудом. Но, как обычно, в таверне, построенной из дерева в виде открытой с трёх сторон террасы, стоявшей на песчаном берегу живописного залива Эгейского моря так близко к воде, что даже пологие волны чуть ли не плескались у самых каменных ступеней входа, было многолюдно. Заняв свой столик с широким видом на залив, я, за рыбным ужином вот уже много лет не изменяя раз и навсегда заведённому правилу, выпил бокал чудного критского сухого вина. И поспешил от всей души поблагодарить хозяина Косту за вкусно приготовленную на гриле дорадо, похожую на нашего сибирского язя, только с менее крупной, но точь-в-точь такой же серебряной чешуёй.

Коста был одним из тех греков, с которым я познакомился в свой второй приезд на южное море. Кстати, к тому времени он научился вполне сносно говорить по-русски, чтобы как можно удобней и скорей обслуживать всё увеличивавшееся количество туристов из далёкой и такой загадочной для него северной страны с невероятно сильными морозами. Он был примерно одних со мной лет, седовласый, с заметными залысинами на круглой голове, с загоревшим до шоколадного цвета полноватым лицом, на котором светом гостеприимства и жизнелюбия сияла белозубая улыбка.

Одевался он почти всегда в тёмные брюки и заправленную под узкий кожаный ремень светлую рубашку с короткими рукавами. Обувал тщательно начищенные чёрные штиблеты, которые в редких солнечных лучах, проникающих через узкие щели лёгкой тёсовой кровли, тускло отливали тёмным светом. Я уже хотел попрощаться с ним до завтра, но, как это часто случалось и прежде, у нас завязался нехитрый, ни к чему не обязывающий, можно сказать, чисто обывательский курортный разговор.

— Иван, ты и сегодня с утра пораньше тоже в заливе плавал? — с интересом, по-доброму, хитровато улыбаясь, спросил он.

— Иначе и быть не может!.. Ведь я для этого на море и прилетел!

— А рекорд, на который нацелился и о котором мне в самом начале отдыха как-то рассказывал, в этот раз удалось побить?

— К сожалению, нет! Сам видишь что сегодня, в это воскресенье, творится на муниципальном пляже — яблоку негде упасть, столько съехалось со всех близлежащих сёл и деревень да и, наверно, из самого Ираклиона, народу! Тоже самое происходит и в прибрежных водах. А добавь к этому ещё и парусные яхты, моторные лодки, стоящие на якорях в огромном количестве — как никогда, то получается, что по-настоящему и плавать-то негде! Разве что в самом конце залива, но и там молодые туристы на водных мотоциклах, как угорелые, туда-суда носятся! Только и смотри, чтоб не налетели!.. Ведь вмиг голову форштевнем проломит — и поминай, как звали!.. А я люблю плавать без оглядки, когда ничто не отрывает от созерцания, пусть даже через очки, но однозначно захватывающего подводного мира, щедро наполненного рыбной жизнью… Это меня настолько одновременно и успокаивает, и вдохновляет, что порой кажется: плыл бы себе и плыл!.. Но всё равно свою ежедневную дистанцию в добрых два километра я отмахал! Причём, до сладкого звона в натренированных мышцах всего тела… Красота! Скрывать не буду, немного устал, но вновь получил такое удовольствие, что хоть во весь голос пой!

— Ну и молодец! А я, видать, стареть стал!..

— Что так?

— Да всё больше после обеда в сон клонит. И я сплю!

И, сложив пухлые потные ладони, прижав их к правой стороне лица, виновато улыбаясь, Коста показал, как он это ежедневно делает.

— Ну и отдыхай, пока возможность есть, ведь каждый делает то, чего ему не хватает, — подбодрил я его. — Да и потом шестьдесят лет, — это разве возраст, чтобы о старости думать! О милых женщинах — в полной мере! Причём, с надеждой на ответную любовь! Да не смотри на меня так вопросительно строго! Именно на любовь — единственную силу, во все времена, в любые годы удивительно прекрасную, вдохновляющую наши седые сердца не менее чем в молодости! Верь не верь, но мне сегодня даже как-то странно вспоминать о звонкой юности, когда мужчина всего в сорок лет казался чуть ли не до конца прожившим жизнь. А теперь, когда самому в полтора раза больше годов, я себя, в первую очередь духовно, да и физически чувствую пылким молодым человеком. Видать, точно бес в ребро ударил!.. Вот и ладно, и добро! Правильно я говорю, уважаемый? — и сам тотчас ответил: — Правильно! Так что не вешай носа! Ладно, в другой раз ещё на эту тему поговорим. А сейчас мне, извини, на вечернюю прогулку, которую ещё утром запланировал, надо поспешать!

— Иван, подожди немного! У меня к тебе неожиданно вопрос личный возник, надеюсь, в ответе на него не откажешь?

— Думаю, да! Задавай!

Коста как-то лукаво посмотрел в мои сощуренные от солнца глаза, иронично улыбнулся и, заговорщически понизив голос, произнёс:

— А что же ты, Иван, такой пылкий, такой справный да ладный, до сих пор вместе с женой на курорт приезжаешь, а?

— Что правда, то правда! Но, понимаешь, я принадлежу к однолюбам, причём, самым убеждённо стойким! Но при этом никогда не посмею отказать себе в удовольствии полюбоваться или даже восхититься чужой женской красотой! Как писателю это мне крайне необходимо, чтобы постоянно находиться в возвышенном расположение духа, быть исполненным животворных сил и душевного полёта! Любопытство твоё удовлетворил?

— Вроде да!

— Ну, тогда до завтра!

И крепко пожав Косте руку, я отправился в сторону божьего храма. Он, возведённый из ровно обтёсанных камней, с двускатной крышей, крытой светло-коричневой черепицей, с узкими проёмами, больше походившими на крепостные бойницы, чем на церковные окна, одиноко стоял на небольшой скальной площадке в узкой, неглубокой расщелине древних гор, похожих на египетские пирамиды. Всякий раз, если я даже не заходил в просторный зал, где ежедневно в священном покое творятся молитвы, поставить свечи за здравие живущих и за упокой ушедших в мир иной, мою беспокойную душу охватывал священный трепет, — и я спешно трёхкратно крестился, вознеся взор к небосводу…

За храмом на пологих склонах, протянувшихся вверх до самых вершинных гранитных скал, словно пристально озирающие, как древние часовые, ближние и дальние окрестности, несмотря на беспощадный ежедневный сухой зной, вовсю зеленели ещё в начале мая вдохновенно отцветшие оливковые рощицы. Между деревьев с уже вовсю наливающимися плодами, в тенях, падающих от их шарообразных густых крон, беззвучно порхали многочисленные бабочки с бархатными крылышками, как у нас в России, своим разнообразием и ярким окрасом радуя взор.

Если напряжённо прислушаться, то за звончатым неугомонным шумом ветра, весь день порывисто и сильно дующим с белогривого волнистого моря, можно было на вдохновенную радость душе услышать в кронах олив тонкие голоса разных птиц. К сожалению, я не знал, как зовут их, а то бы, словно на родном севере, в залитой световыми лучами берёзовой роще, то и дело восклицал: «Это свистят красногрудки с чижами! Это запел чёрный дрозд! А это сам, его лесное величество, соловей выдает такие звонкие коленца, словно в уши золото сыпет и сыпет!». Но и без этого знакомое по звуковому выражению птичье тёплое воркование и весёлое щебетание, наполняли всё моё существо до самых краёв ярким сияющим светом любви к жизни, вообще ко всему, что так дорого человеку, без чего земное бытие в значительной мере теряет для него всякий смысл… И я с откровенной радостью, словно впервые за долгие-долгие годы, внимал невидимым, тем не менее заветно милым, певучим птахам, шаг за шагом упрямо восходя по каменистой извилистой, напрочь пустынной дороге к крутому перевалу. Там, на тысячеметровой высоте, под пронзительно синим небом с пикообразной вершины широко открывался величественный живописный вид на морской простор с напряжёнными, как упругие крылья белоснежных чаек в полёте, косыми парусами прогулочных яхт.

Но в этот раз мне хотелось полюбоваться не менее величественным, не менее захватывающим, словно окатывающим гривастой прибойной волной душу — аж до ликующего восторга — огневым зрелищем: солнечным заходом. Тем более, в народе говорят, что он для человека очень даже полезен, ибо при долгом, пристальном взгляде на его яркое золотисто-малиновое пламя каким-то чудодейственным образом укрепляется нервная система. А она у меня изрядно расшаталась от бесконечных жестоких, по силе не уступающих судьбоносным ударов, прежде всего, психологического плана. В ответ только и можно тяжело вздохнуть да с глубокой грустью, мысленно обращаясь к знакомым людям, страстно промолвить: «Не приведи Господь пережить такое другому…».

За оливковыми рощицами начинались посадки виноградников с уже налившимися, можно сказать, дозревающими, настолько прозрачными, что казались светящимися изнутри золотисто-матовым светом, большими гроздьями, так сильно отягощавшими упругие ветви с зелёными листьями, что они дугой сгибались чуть ли не до самой земли. От лоз стелились короткие коричневые тени, достаточно защищающие от солнечного выгорания низкорослой, густой, жёсткой травы, в которой, скрытые от глаз, стрекотали упругие кузнечики, сновали вездесущие мыши.

Вдруг, едва преодолев ещё один лобастый подъём, выйдя на небольшое плато, зажатое с двух сторон скалами, я увидел такое большое овечье стадо, что из-за нехватки места животные были вынуждены, почти не передвигаясь, тщательно выедать между колючек до самых корней порыжелые от времени и зноя какие-то растения, больше похожие на камыш, чем на траву. Стояло почти полное безветрие — и потому медный гулкий звон ботала на шее вожака был отчётливо слышен, и поднимаемая стадом пыль висела над плато оранжевым облаком, напоминающим сказочный мираж в знойной пустыне. Со стороны это выглядело так необычайно красиво, что я невольно остановился, чем привлёк к себе внимание двух пастухов с загорелыми, словно кирпичными, лицами, в чёрных безрукавках, надетых поверх светлых рубах и в штанах, заправленных в сапоги с короткими голенищами. Но, поняв по моей одежде, что я, скорей всего, один из многих туристов, приезжающих летом со всего света на легендарный остров, они тотчас потеряли ко мне какой-либо интерес.

Когда я наконец-то с тяжело и часто бьющимся сердцем, прерывисто дыша, одолел крутой, невыносимо длинный подъём и взошёл на сам перевал, солнце как раз своим ярко-золотым, переходящим в чисто малиновый, круговым, словно венценосным свечением, далеко-далеко над вытянувшимся в тёмную нитку низком горизонте уже начало погружаться в тёмно-синюю, почти чёрную, морскую таинственную пучину. И я устремил свой пристальный взор на закат. Чем дольше и внимательнее я вглядывался в уходящее золотоносное светило, тем больше и больше меня, словно невидимым мощным магнитом, притягивало к нему…

И я вспоминал себя то сидящего на берегу якутской таёжной речки перед разведённым из сухого хвороста костром, то дома, перед раскрытой чугунной раскалённой до малинового цвета дверцей кирпичной печки, в топке которой с лёгким потрескиванием пылали лиственничные поленья. В обоих случаях пламя, жадно пожирая древесные тела, было языкастым, словно весело пляшущим, напоминающим наших далеких предков в их древних, загадочных обрядовых танцах. Вопросительно подумалось: «Уж не потому ли всегда с трудом отрываешь взгляд от огня, что подспудно, на генном уровне, чувствуешь родовую связь с ним?».

При любом ответе результат был бы один и тот же, вдохновенно животворящий, а именно — душа, и в самом деле, при завораживающем взгляде на разгоревшееся пламя словно радостно высветлится глубоко — до донца! — и до самых краев её, как огромную чашу, наполнит глубокое чувство вдохновенного покоя и умиротворения!

Так произошло и в этот раз… Более того, впервые за долгое время моя душа вместе с обретением равновесия исполнилась такой сильной жаждой высоты, что будь у меня за спиной мощные крылья, я бы мгновенно расправил их во всю ширь, взмахнул — и, как горный орёл с горящими, словно уголья, широко раскрытыми глазами, с трепетно бьющимся от восторга сердцем, что есть сил стремглав полетел в бездонное небо, словно там, среди горящих ярко серебряных звёзд, у меня произойдёт удивительная встреча — нет, не с Музой, а с самой Вечностью!..

С перевала я начал спускаться лишь тогда, когда солнце целиком скрылось в водяной пучине, почему-то по мере его погружения быстро становившейся всё спокойней и спокойней. Волны на безоглядном просторе уже не вздымались круто, как нахрапистые, гривастые кони, а стелились настолько гладко, что до самого окоёма море всё больше походило на огромных размеров витринное стекло. Синие сумерки словно только и ждали окончания заката — прямо на глазах сгустились настолько, что уже в нескольких метрах ничего не было видно, лишь далеко внизу, у самого подножья горы, ярко и весело, как праздничная ёлка, горели огни моего отеля, кстати, со вторым по величине в Европе частным зоопарком.

Осторожно, словно слепой, выверяя каждый шаг, я ступал по ещё пышущим жаром каменным древним плитам, помнящим твёрдую поступь храбрых воинов царя Миноса, правившего Критом аж четыре тысячи лет тому назад, а память острым ощущением внутреннего тепла всё вызывала и вызывала из своей глубины и цветисто высвечивала передо мной образные детали солнечного заката. И хотя я неотрывно, словно заговорённый, любовался им до самого конца, упрямое сожаление, что и в этот раз сполна не успел насладиться его необыкновенной красотой, может быть, лишь сравнимой с той, которая великолепно изображена Иваном Айвазовским в гениальной картине «Девятый вал», никак мою душу не покидало. Казалось, если можно было бы, то я вообще никогда бы не отрывал от этого огненного зрелища своего восхищённого взора…

Только зайдя в номер, включив верхний свет, я, выдохнув про себя: «А жизнь-то и действительно прекрасна, нет, даже восхитительна!..», — понял, что порядком устал и надо отдохнуть. Приняв стачала горячий, потом холодный бодрящий душ, достав из небольшого холодильника, почему-то вмонтированного в платяной шкаф, бутылку газированной воды, с жадностью сделал несколько глотков и направился на балкон-террасу. Там поудобней лёг в гамак, к которому привык ещё в далёком детстве, когда, романтик в душе, мечтал о морских путешествиях, подставив лицо лёгкому, свежему бризу и блаженно закрыв глаза, расслабился всем телом. Хотя море было всего в десяти метрах, шум волн, лениво накатывавших на берег с золотистым песком почти не был слышен, зато цикады в редкой кроне невысоких сосен с кривыми стволами, с шершавой, бугристой тёмной корой, трещали неумолчно, напористо. Но я был настолько физически утомлён и еще находился в прекрасном состоянии духа от встречи с закатом, что почти не обращал на них никакого внимания…

И когда казалось, я должен был бы умиротворенно задремать, вдруг почему-то, словно по велению свыше, вспомнил давнюю встречу с одной профессиональной ясновидящей. По её уверенному предсказанию выходило, что жить мне оставалось на этом свете пять лет… Я, может быть, как от надоедливой мухи, попытался бы отмахнуться от горьких мыслей прошлого, если бы многое другое уже не сбылось! И от этого ясного осознания подкатывавшую дрёму вмиг как рукой сняло и тревожно-печально подумалось: «Господи, как же мой конец близок!».

Душу тотчас до острой, пронзительной боли стиснула, словно плоскогубцами, горькая жалость, нет, не к себе, а вообще к тому, что жизнь-то моя, оказывается, — оглянуться не успел, как, увы, почти пролетела! «Интересно, — стал пытать себя дальше, — а что бы я делал, как себя чувствовал, если бы уже завтра должен был умереть?

Не соглашаясь с судьбой, и в тоже время понимая своё бессилие перед ней, забился бы всем телом в дикой истерике или, до хруста стиснув зубы, сдвинув, как грозовые тучи, к самой переносице брови, сжав так сильно кулаки, что ногти больно вонзились бы в ладони, лишь выдохнув: "Ох!..", стал мысленно стойко готовится к неотвратимому уходу, призвав на помощь все духовные силы, всю стальную волю?!.».

Сразу отвечать не стал, ибо от той же ясновидящей узнал, какая болезнь должна свести меня в могилу. И по печальным примерам своих родственников и знакомых мог себе представить, что она, если, конечно, предсказание в своё время сбудется, станет скрытно, неслышно и незримо, как отправившаяся на охоту чёрная дикая кошка, долго подкрадываться ко мне, а когда резко проявится, то яростно и беспощадно примется терзать и терзать моё ослабшее тело, моё пылающее сознание такими страшными, непереносимыми болями, что никакие врачи с самыми чудодейственными лекарствами уже не смогут оказать мне спасительную помощь.

«Значит, — стал дальше думать я, — в конце концов, буду доведён до такого психологически угнетённого состояния, которое вынудит лично молить Бога послать для меня скорейший конец… Но ведь это не что иное, как позорное проявление слабоволия! А вот и нет!». И чтобы убедиться в своём утверждении, ничего другого ни нашёл, как взять и вспомнить случай времени далёкой юности…

Однажды в разгар лета у меня, четырнадцатилетнего парнишки, так сильно разболелся зуб, что никакие средства, даже собственная моча, которой я по совету одной поселковой знахарки, чтобы хоть немного ослабить мучения, полоскал рот, не помогали. От затянувшейся, ставшей чуть ли не хронической бессонницы голова трещала, будто я получил в знойный день прямой, можно сказать, нокаутирующий солнечный удар, к истечению десятых суток даже начались неотвязные галлюцинации. Чтобы хоть как-то сбросить их, как непосильный груз с плеч, я, словно лунатик, по ночам выходил из дома на берег Лены, по которой в любое время суток, если не вниз, то вверх по течению шло какое-нибудь судно…

Мне казалось, что оно своими ослепительно горящими, как новогодние праздничные гирлянды, ходовыми огнями, прожекторами, выхватывающими управляемым ярким светом из сизой густой мглы то гранитные скалы одного берега, то песчаные отмели другого, настолько захватит внимание, что я, хоть на некоторое время отвлекусь… Однако, к моему великому огорчению, этого не происходило…

Вконец обнаглевшие к вечеру комары и мошкара, воспользовавшись тем, что мне было ну совсем не до них, собирались в серые роящиеся тучи и беспощадно с таким остервенением искусывали в кровь лицо, шею и кисти рук, что они к утру покрывались зудящими волдырями, горящими внутри, словно от крапивных ожогов! Душу всё больше охватывало отчаяние, ибо из последних сил переносимая зубная боль, как самый настоящий враг, объявила мне жестокую войну на уничтожение — и лишь усиливалась и усиливалась. Ну, хоть в самом деле на стенку лезь! Или, как чумной, остервенело бейся об неё будто ставшей чугунной головой! Оставалось, хотя я прекрасно знал, что в местной поликлинике уже несколько лет не было зубного врача, идти в неё, «родную», как говорится, на авось: глядишь, на месте медицина и обернётся ко мне милостью Божьей…

Исхудавший, с обострившимися скулами, с глубоко впавшими затравленными глазами, в которых, казалось, боль на весь свет кричит криком, я предстал перед заведующей поликлиникой, фельдшером Инной Степановной Воробьёвой, женщиной средних лет, дородной, с высокой, полной грудью, со строгим, словно вечно вопросительным, тем не менее, милым лицом. Её чёрные волосы были аккуратно закручены в узел и заколоты на затылке. Сверху их венчал накрахмаленный, стерильной чистоты медицинский колпак. В карих больших глазах читалось участие и сострадание, ведь как-никак я учился с её рыжеволосой, глазастой, чернобровой дочерью Татьяной в одном классе. И Инна Степановна, по моей руке, крепко прижатой к сильно опухшей щеке, сразу поняв, зачем я к ней пожаловал, глубоко вздохнув, коротко спросила:

— Что, Ваня, зуб разболелся, хочешь его удалить?!

— Ага! — промычал я жалостливо, как запертый в хлеве телёнок, и утвердительно кивнул головой с взлохмаченными и выгоревшими на солнце и без того светлыми, как сухая пшеничная стерня, волосами.

Однако, когда я напряжённо, мучительно волнуясь, сел в стоматологическое кресло, Инна Степановна, вдруг задала вопрос:

— А зуб болит вверху или внизу?

Ничего опасного для себя не подозревая, я с готовностью ответил:

— Вверху! И, кажется, корневой!

— Открой рот, посмотрю!

Я послушно выполнил просьбу. В кабинете на некоторое время повисла тревожная тишина, потом её нарушили, словно разорвали в мелкие клочья, слова фельдшерицы:

— Надо же, какая незадача: я, к сожалению, не знаю, как делать обезболивающий укол в верхнюю десну! Вот не знаю — и всё! А удалять зуб, тем более корневой, без наркоза не могу! Извини…

— Что значит, извини?! — чуть не вскричал я. Но тут до меня окончательно дошёл смысл услышанного, верней, вынесенного, как тяжкий приговор, и я как-то враз поник. Но только на несколько секунд! Потом, представив, что зубная боль, превратившая мою жизнь в земной ад, продолжится и дальше, я, решительно посмотрев в выжидающие глаза Инны Степановны, громко заявил: «Дёргайте без наркоза!». И потом, как она меня ни пугала новыми, ещё более страшными муками, я упрямо, как настоящий баран, уставившийся рогами в новые ворота, напористо стоял на своем до тех пор, пока она, наконец, не сдалась: «Ну ладно, посмотрим, какой ты, Ваня, храбрый». И крикнула кому-то за дверью: «Полина! Зайди в кабинет!». Через несколько секунд порог переступила высокая, с широкими, как у мужчин, плечами, длиннорукая, ещё сравнительно молодая женщина. Беглым взглядом окинув меня, обратилась к Инне Степановне:

— Вы меня звали?

— Да! — ответила та и продолжила: — Пока я буду нашему нежданному герою, представляешь, решившему без обезболивания зуб удалять, ты, уж будь добра, подержи его сзади покрепче за голову!

— А смогу ли?! Ведь, извините, он, боюсь, даже не представляет себе, на что решился, и значит, поневоле будет вырываться!

— Слово даю — не буду! — вместо Инны Степановны ответил я.

И добровольная пытка началась! Фельдшерице удалось, вонзив глубоко в десну специальные щипцы, довольно уверенно ухватить ими больной зуб, но, то ли сил у неё не хватало, то ли корни очень глубоко и крепко сидели, только первая, как потом и вторая попытка оказалась неудачной. Из десны, разорванной до самой челюсти, так сильно текла тёплая солёная кровь, что мне приходилось противно сглатывать её. Передохнув с минуту, — а может, и все десять, ибо время для меня как бы остановилось, — Инна Степановна тщательно промокнула несколько раз марлевыми салфетками рану и снова взялась за щипцы, от одного взгляда на которые душа боязливо сжалась. При каждом моём хриплом грудном стоне доморощенный стоматолог умоляюще говорила: «Ну потерпи, милый! Совсем немного осталось!.. Потерпи!..». И я, хотя из глаз красным веером сыпались болевые искры, голова кружилась, судорожно из всех сил ухватившись за подлокотники кресла, терпел и терпел, причём очень долго, ибо Инна Степановна, порядком помучившись, так и не смогла вырвать больной зуб, а лишь сломала его у самых корней, удалять которые уже пришлось ей по частям при помощи специального зубила, молотка и пинцета.

«Что двигало мной тогда, — слабость или всё-таки сознательная смелость, подкреплённая железной волей?» — спросил я себя, когда горькие воспоминания о зубных страданиях схлынули. Припёртому к стенке своим же печальным опытом мне ничего не оставалось, как только признать: «Да, смелость, причём отчаянная!». Скорей всего, именно с такой смелостью, которую верней всё же называть силой духа, бойцы, защищающие родное отечество, прекрасно сознавая, что первыми же пулями будут убиты, повинуясь святому порыву души, а не приказу, встают из окопов во весь рост и с криком «Ура!» бросаются навстречу вражескому свинцовому ливню... Конечно, с моим сравнением можно спорить, но всё же, если я и окажусь не прав, то совсем в незначительной мере. Ибо мной движет не услышанное, не прочитанное, а лично пережитое на разрыв аорты!

Конечно, грустно, что в этот, так прекрасно начавшийся вечер с восхитительно красивым солнечным закатом, наполнившим каждую клеточку моего тела, моей души страстным желанием жить и жить, пришлось крепко задуматься о смерти… Но коли это произошло, то я уже сейчас хочу обратиться с мольбой к Богу: «Всевышний, будь добр ко мне до конца, пошли ещё одну щедрую милость — встретить свой последний час в таком сознании, чтобы, глядя в чёрные-чёрные бесстрастные глаза косой, найти в себе силы, превозмогая любую боль, улыбнуться! Совсем не из самолюбивого желания показать, какой я стойкий, а для того, чтобы тех близких, кто будет рядом со мной в последние минуты жизни, убедить насколько и вправду этот свет, куда мы, люди, приходим всего лишь погостить, достоин того, чтобы, пусть в образе могучего, с неохватной кроной дуба или просто луговой ромашки, от утренней росы сияющей серебристым светом, но неодолимо жаждать, как глоток воды в пустынном, нестерпимо палящем зное, ещё одного возвращения…».

Словно в подтверждение моих последних слов мольбы, однообразно трещавшие цикады враз смолкли, и — о чудо! — им на смену непонятно откуда взявшиеся певчие птицы, будто вдохновляемые наконец-то пришедшей с моря и разливающейся по всему побережью голубой прохладой, зазвенели во все свои сладкозвучные голоса! После мрачных размышлений они казались мне настолько невероятными, что на глаза навернулись слёзы счастливого умиления, будто из ада попал в рай! Обратив пылающий взор в синюю бездонность вечернего неба, я с придыханием произнёс: «Господи! Ты в самом деле услышал меня, своего, может, грешного, но не заблудшего сына! Как же я Тебе благодарен!».

Вдруг я услышал, как щёлкнул замок, открылась входная дверь, прозвучали до светлой боли знакомые шаги жены, видимо, вернувшейся от подруги, с которой она познакомилась в самый первый наш приезд на Крит, белоруски, лет тридцать тому назад вышедшей замуж за грека.

— Милый, ты где? — спросила супруга.

— На балконе! — бодро ответил я. — Знаешь, после прогулки по окрестным горам сегодня, как никогда прежде затянувшейся до самой темноты, решил немного передохнуть в своём любимом гамаке! Да, как часто со мною в отпуске случается, под сильным впечатлением от здешних живописных природных красот невольно что-то больно уж глубоко задумался!.. Ну, хоть на ночь глядя стихи пиши!

— Это о чём же, если не секрет?

 

— О вечности, дорогая, о вечности… — и помолчав, добавил: — Ну и, конечно о любви, ибо любовь и вечность неразделимы…