22.10.2018
От первого лица
Иван Переверзин, как сказала бы Марина Цветаева, поэт развития: он каждой новой строкой, каждым новым стихотворением предстаёт пер...
Подробнее
22 июня Басманный районный суд города Москвы закрыл находящееся в производстве Главного следственного управления Следственного комитета...
Подробнее
«Хождение за правами» Какие концы! Какие края в нашей бескрайности! С детства любимая то ледяная, то огненно-жарк...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

 

 

 

События
В пятый раз вступили в борьбу за титул «Романтик года» поэты, прозаики и менестрели. Идеологом и организатором ...
Подробнее
В посольстве Республики Болгарии в Российской Федерации состоялась встреча творческой интеллигенции Болгарии и России с Президент...
Подробнее
Виктор Потанин, Владимир Костров и Константин Ковалев-Случевский стали лауреатами Патриаршей литературной премии 2018 года ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Иван САВЕЛЬЕВ о заграничной лирике Ивана ПЕРЕВЕРЗИНА
опубликовано: 03-08-2016

 

 

 

 

Душа поэта, обременённая должностными обязанностями, как птица в клетке: смотрит она тоскливо на широкий земной простор, поднимает глаза в бездонное небо — и так хочется ей взмахнуть вольнолюбивыми крылами, чтобы, взмыв в солнечное поднебесье, ощутить желанную свободу и для зоркого взгляда, и для лёгкого крыла.

Но клетка есть клетка, и только редкая возможность выпадает распахнуть ненавистную дверцу и, почувствовав обретённую свободу, дать дыхание строке, что терпеливо ждёт своего часа.

Так и произошло с Иваном Переверзиным. Освободившись на время от должностных обязанностей, поэт получил необходимую для творчества свободу и в те же дни оказался за пределами Отечества — чувство тоски по Родине нахлынуло на чувство свободы, и две эти духовные силы вместе создали такой эмоциональный фон, что душа сама выплеснула из себя огонь негаснущих строк:

 

Не лучше, не хуже я жить не могу,

себе, как сполоху горящему верю.

Цветут незабудки на травном лугу,

и есть чем питаться голодному зверю.

 

Я жалостен так, что и смерть воробья

считаю навеки печальной утратой.

Но вслед за отцами идут сыновья —

идут и идут, чтобы гибнуть в солдатах.

 

И нету Отечества, чей бы закат

так не был душе упоительно сладок.

Вдали громыхают грома невпопад,

а мнится, что мины взрываются рядом.

 

О грусть, о тревога, о муки, о боль! —

от вас никогда не бежал безоглядно.

И точно без слёз устаю пред судьбой,

хотя она бьёт через меру нещадно.

 

И к слову приду, но безвестен умру, —

от века нерадостна участь пророка…

Но дел моих сад отцветёт на ветру,

как будто за пазухой жаркою Бога.

 

Какая раскованность амфибрахия! Какая звукопись восхитительных строк, о которых поэт позднее скажет, что стихи вдали от Родины сами его находят и прорастают из почвы души, как росток на удобренном поле.

Нельзя не обратить внимания на фразу «дел моих сад» — подобные неожиданные метафоры встречаются во многих стихах Ивана Переверзина. Эти простые слова — дела и сад — поставленные в лексическую зависимость друг от друга, обретают полифонию смысла, а вместе с концовкой строки «отцветёт на ветру» становятся поэтическим открытием поэта, для которого слово — такой же податливый материал, как для скульптора глина.

Поэт мастерски владеет словом, настолько, что читатель, даже не видя имя автора, безошибочно определит, что это стихи Ивана Переверзина. Думаю, большего счастья для поэта невозможно и представить.

Чем же так благостно удобрена душа автора?

Да тут и спрашивать не надо — тоской по Родине, ибо, как говорил Пушкин, «и дым Отечества нам сладок и приятен». Но приятнее всего он тогда, когда этот благотворный дым хранит неугасимая память поэта.

А ещё удивительнее, что благотворной была для поэта и клетка должностных обязанностей, ибо не будь её, не познал бы истинную цену полной свободы, которая там, вдали от Родины, как любимая женщина, ведёт его на вершину скалы, где распахивается бесконечная даль, как распахнутость амфибрахия в его стихотворении.

И эта солнечная даль отбрасывает в сторону зыбкую накипь времён, кою вытесняет всемогущий набатный гул времени, и поднятые им стихи и в самом деле летят уже сами и над этой чужой вершиной, и над чужим простором, посылая свой стремительный свет к солнечному простору Родины.

Идёт, идёт верной стопой амфибрахия неукротимая строка поэта, а когда сам стих, кажется, стал уже задыхаться и его звуки начали осыпаться, как камни, с богатых рифм, на смену ему приходит неутомимый ямб, для которого любая вершина — нипочем, ибо он сам — высота. И он никогда не задохнётся, этот неутомимый путник, поскольку, как известно литературоведческой науке, у каждого поэта — свой ямб со своей анафорой, синекдохой, аллитерацией, цезурой — со всеми образными средствами, как например, в этом превосходном стихотворении:

 

Как упоённо, страстно, чисто

поёт синица, свищет дрозд.

Ну, словно в небе шибко мглистом

вдруг запылала россыпь звёзд.

 

Концерт задаром на природе, —

ай да судьба, ай да любовь!

И в первый раз за свето-годы

я счастлив без заветных слов.

 

Градация первой строки со сквозной аллитерацией «с» и «з», цезуры в каждой строке восьмистишия, уникальное сравнение пения птиц с пылающей россыпью звёзд, которое словно соединяет земное и небесное — все эти образные средства распределены так точно и тонко, что читатель не замечает мастерства, и это убедительно говорит о подлинном мастере поэтического слова.

Подобные строки приходят только в те мгновения, кои поэт приравнивает к свето-годам, когда природа, а вместе с нею и сама душа, поёт синицей и свищет дроздом. И этот свет-единение на поднебесной высоте скалы становится таким всеобъемлющим, что и сама скала, и этот чужой простор, оживлённый птичьим пением, делается родным, а сам поэт уже чувствует себя сыном и поэтом всей планеты Земля.

И уже кажется ему, что скала, как морской корабль, плывёт, рассекая волны разорванной синевы небес, туда, где за далёким горизонтом лежит дорогая Россия. И россыпи звёзд стекают по борту корабля-скалы, и всё вокруг уплывает к далёкому российскому берегу, — но сказка сия в миг прозрения становится тяжкой, и избавить поэта от этой нереальности может только поэтическая строка, неведомо где задержавшаяся на сей раз и необходимая, как глоток свежего воздуха.

Плывёт-плывёт корабль-скала, и уже окончательно кажется поэту, что ждать ему помощи от наваждения не приходится, но в этот миг пришли, наконец, такие долгожданные строки:

 

Угомонись без лишнего роптанья.

Сначала дело сделай, а потом

доказывай вовсю, аж до рыданья,

что не родился круглым дураком.

 

И вот тогда тебя поймут, быть может,

и если всё же грешен, то простят.

Во все столетья нет творца моложе

своих свершений, хоть он им не рад.

 

Такие удивительные строки могут прийти к поэту только тогда, когда он находится на вершине скалы, сам превращается уже в духовную скалу вечности, о чём ведает его строка, высвобожденная из клетки души, как совсем недавно сам поэт сбежал из клетки должностных обязанностей.

Значит, и обретший полную свободу автор ещё находится в зависимости от всего, что его окружает, и, прежде всего, от той строки, что, как до этого представлялось, приходит к нему сама. Приходит-то она приходит, но и у неё есть свои капризы, посему и приходится доказывать «аж до рыданья», что покоя никогда не будет — и это непреложный закон творчества.

Преодоление самого себя — необходимейшее условие для расширения тематики стихов. И как распахиваются во все стороны дали с вершины скалы, так раздвигается и тематический горизонт стихов Ивана Переверзина, чего не могло бы произойти, ежели бы он не оказался за пределами Отечества и не нашёл эту самую скалу, ставшую его духовной опорой, с которой, как росы с луговых трав, стекают-осыпаются строки, коих до того его поэзия не знала.

И даже любовная лирика Ивана Переверзина здесь, на вершине скалы, обретает новое звучание. И хотя любимая находится рядом, это уже истинное чудо великого чувства, ибо поэту удаётся создать в душе такую преграду-одиночество, точно любимая осталась без него на Родине, и он в непроходящей тоске пишет всё новые и новые стихи. И эта любовная лирика настолько прочувствована, что читаешь и веришь, будто написаны стихи в разлуке с любимой. Такое чувство перевоплощения присуще только избранным художникам поэтического слова:

 

Впервые, исполняясь грустью,

без слёз я вспомнил о тебе.

Ну, словно к золотому устью

пришёл наперекор судьбе.

 

Навек дотла сгорело светом

всё, от чего с ума сходил?

Вопрос оставлю без ответа,

чтобы на смерть хватило сил.

 

Не сразу поймёшь и оценишь верно суть этих великих строк, ведь иногда сила подтекста, в них сокрытая, настолько сильна, так искусно утаена от поверхностного взгляда, привыкшего скользить по строке, как лодка по волнам, парус которой наполнен мощным попутным ветром.

Понятно, что силы на смерть нужны в том случае, если скрыта сумасшедшее чувство любви. Любовь — это безмерная радость и такая же бесконечная боль, и над её светлым чувством всегда висит возможный меч бесчувствия-охлаждения, который страшнее самой смерти, ведь смерть — явление мгновенное, а этот меч может висеть и дни, и месяцы, и годы…

Если полноводная река любви течёт к устью, которое стало золотым, то напрашивается вопрос: а каков же исток этой реки? Полагаю, ответ найти нетрудно: он — в двух сердцах, которые, как два духовных сообщающихся сосуда, несут свои потоки в общую реку любви, потому и не убывает она, а в своём течении углубляет-расширяет себя самоё и совершает это, как признаётся поэт, наперекор судьбе.

Но река сия имеет и другую особенность: она может поднимать свою волну к той духовной скале, на вершине которой вместе с поэтом находится его любимая женщина, которая — тоже наперекор судьбе! — даёт второе дыхание его зарубежной лирике, о чём говорят наплывающие из его души всё новые и новые стихи. В них нет повторения — они полны оттенков чувства, как радуга, цвета которой с вершины этой скалы так чётко перетекают один в другой, точно каждый цвет старается сам утвердить собственную цветовую особенность.

И всё-таки, почему вопрос остаётся без ответа? Да потому, что не может великое чувство сгореть дотла, ибо его свет неубывающ, и даже если он ослепляет глаз, зрение двух сердец даже этот недалёкий поднебесный свет, летящий от Отца Небесного, не может ослепить.

И эта вдохновляющая обоих вера идёт убедительными строками по всей зарубежной лирике Ивана Переверзина, что — подчеркну ещё раз! — является ключевым её отличием от всех его стихов о любви, до этого написанных.

Здесь, за рубежом, поэзия Ивана Переверзина обретает высокую гражданственность — явление в наши дни редчайшее, ибо нынешние стихотворцы в своих стихах срывают увядшие цветочки Фета — так не лучше ли в таком случае читать стихи самого Афанасия Афанасьевича? Гражданственность — это ствол поэтического древа, и. ежели оно есть, ни одно лирическое стихотворение с него не опадёт, как слетает пожухлая листва с осенних деревьев.

Вот одно стихотворение из этого большого цикла:

 

Покоя нет и впредь не будет,

да он несвойственен душе, —

когда в упор бьют из орудий

на смертоносном рубеже.

 

Бандиты, жулики, мерзавцы

всех категорий, всех мастей!

И очень трудно не бояться

за будущность страны моей.

 

И всё-таки, я верю, надо, —

чтоб с волею железный страх

стал очистительным снарядом, —

сметающим всю нечисть в прах.

 

Пусть не молюсь давно на оды,

но неизменно сердцем рад,

что и по духу, и по роду —

я праведной любви солдат.

 

И пусть сегодня измочален,

оболган, вымаран из книг,

но и в безудержной печали —

пребуду, как в любви, велик!

 

Как видим, Иван Переверзин предстаёт и в гражданственных стихах поэтом высочайшего мастерства: архитектоника этого стихотворения, искусно выстроенная, помогает раскрыть «очистительный снаряд» содержания, и он безошибочно бьёт в опаснейшего внутреннего врага России — в «бандитов, жуликов, мерзавцев всех мастей».

Это — полнокровные художественные стихи, они лишены риторики, коя порой выдаётся за гражданственность, а это, говоря словами Александра Пушкина, вещи несовместные. Это есть опыт, полученный не только для себя самого, но и для тех редких поэтов, кои интуитивно чувствуют узость своего тематического диапазона, но как его расширить, понять не могут. Может, в этом им помогут опубликованные новые зарубежные стихи Ивана Переверзина, чья беспокойная душа с вершины земной и духовной скалы летит к нам солнечным напутствием-предупреждением:

 

Поэт с рожденья не бездарен,

поскольку вдруг слагать стихи,

не значит брякать на гитаре

без платы страшной за грехи.

 

Пусть вовсе не горят созвездья,

пусть солнце льёт холодный свет…

Нет в мире яростней возмездья, —

чем дни, когда молчит поэт!

 

Ивану Переверзину, на радость его нынешним и завтрашним читателям, молчание не грозит, поскольку неугасимо горят, неся в себе гулы времени и озаряя людские души, судьбоносные созвездья его могучих стихов.