26.05.2019
От первого лица
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
А что такое дым бессмертия, в этот вечер мог понять каждый: курилась ая-ганга, голубая трава, привезённая из Улан-Удэ, ко...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
11 марта мир отметил День содружества наций. В честь этого события Благотворительный общественный Московский фонд мира награди...
Подробнее
В Гаване прошла научная конференция «Равновесие мира» им. Хосе Марти, на которой Международное сообщество писательских...
Подробнее
Песни на стихи Алексея Фатьянова люди поют, порой, не зная автора, считая слова народными. Не это ли лучшая память поэту?! ...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Игорь ТЮЛЕНЕВ о Юрии КУЗНЕЦОВЕ на 75-летие
опубликовано: 01-03-2016

    

ТАК ГОВОРИЛ ПОЛИКАРПЫЧ

 

Разве я думал, что так скоро понадобятся мне записанные разговоры, а точнее — беседы с Юрием Поликарповичем? Этого не должно было случиться так быстро! У поэта была мощная родословная и крепкая русская кость. Старшая сестра Валентина, ныне живущая в Новороссийске, при встречах светилась упругой жизненной силой. Отец поэта, скорее всего, прожил бы долго, если бы не погиб на войне. А мать умерла не так давно. Да и в кругу домочадцев поэт не раз повторял, что род кузнецовский крепкий. И не безосновательно. Сам он почти никогда не болел. Только на Кубе, где во время Карибского кризиса выполнял интернациональный долг, вдруг ни с того ни с сего стал худеть. Потом как-то всё прошло.

 

     Я помню ночь с континентальными ракетами,

    Когда событием души был каждый шаг,

    Когда мы спали по приказу  нераздетыми,

    И ужас космоса гремел в ушах у нас.

 

    Это из кубинских стихов Кузнецова. Или:

 

    В ночь росы прогибаются ветви.

    Мои губы и память, как лёд.

    А погибну на самом рассвете,

    Пальма Кубы меня отпоёт.

 

    Командиры придут попрощаться,

    Вытрет Кастро горошины с глаз.

    Как мальчишка, заплачу от счастья,

    Что погиб за народную власть.

 

  Правда, погиб не за Фиделя, а за нас с вами… Сын офицера, погибшего во Вторую мировую, Юрий Кузнецов стоял на пороге атомной войны и оставил нам гениальную «Атомную сказку»...

    От чужих и чуждых людей, от чуженинов Юрий Кузнецов задраивал все люки своей души и погружался, как на подводной лодке, в океан русского космоса, где он чувствовал себя как рыба в воде. Погружаясь в свой мир, тут же навсегда забывал тех, имя кому легион.

   Авторитет поэта даже среди врагов был непререкаем. Хотя не только враги, но и целые народы порой обижались на поэта. Как-то в Варшаве его спросили, что он может сказать о польской литературе в контексте великой мировой. На что поэт ответил, что великую литературу может создать только великий народ…

   Когда 17 ноября 2003 года раздался звонок из Москвы и друзья сообщили мне о смерти Юрия Кузнецова, я просто-напросто отшвырнул от себя, как летящий в меня камень, эту страшную весть. Я не поверил в неё! Я не мог поверить в это! Поликарпыч был золотым стержнем русской поэзии, её Александрийским маяком, который выдержал все землетрясения дикой перестройки. Нечеловеческую пустоту ощутило моё сердце, а душа — беспросветное одиночество. И всё это стало расходиться, как волны, огромными кругами, обнажая на пути безжизненные (в тот момент для меня) грады и веси…

   Познакомил меня с Кузнецовым кто-то из московских поэтов: то ли Олег Кочетков, то ли Коля Дмитриев. Конечно же, и до этого я знаком был с его нашумевшими на все «великие штаты СССР» стихами. Да ещё так нашумевшими, что Евтушенко, обласканный со всех сторон критикой, правительствами и читающей публикой, — выговаривал, что Юрию Кузнецову досталось столько критических статей, сколько не выпало всей поэтической плеяде шестидесятников (Ахмадулиной, Вознесенскому, Рождественскому и естественно, самому Евтушенко). Мне кажется, что он, конечно же, преувеличивал внимание общественности к творчеству Кузнецова. Но сейчас даже мне, свидетелю тех литературных баталий, трудно поверить, что столько добрых и недобрых слов и статей в короткий промежуток исторического времени было сказано и написано о Мастере!

    И вот мы отправились в гости к гению, правда, о том, что Кузнецов — гений, мало кто ещё знал в России, но мы хотя бы догадывались.

 

    На базаре сороки-воровки

    Не болтают про те времена,

    Как я жил на Большой Серпуховке

    На кошмарах и ступе вина.

 

    Что за думы  на крюк попадались!

    Что за сети ловили мой дух!

    Что за твари на шею кидались!

    Что за бури тягчили мой слух!

 

    За стеною кричала старуха,

    И таился у самых дверей,

    Напрягая отвислое ухо,

    Человек непонятных кровей…

 

  Встретил нас Кузнецов радушно. Пригласив на кухню, Поликарпыч стал доставать из холодильника всевозможную снедь. Был он хлебосольным хозяином. Мы с товарищем сидели, как воробьи, случайно залетевшие в гнездо Орла Поликарпыча…

    Да, это была уже не коммуналка на Большой Серпуховке! Это был уже широкий Олимпийский проспект. Трёхкомнатная квартира на высоком этаже. С кабинетом, в котором стояло старинное пианино с серебряными струнами, а на нём — портрет погибшего в Крыму отца поэта.

   На этом пианино в один из наших походов к поэту будет играть «К Элизе» Бетховена младшая дочурка поэта, Катя, «отрада души», как тогда её называл любящий отец.

    Кому отец родной, а кому страх Божий!

   «В нижнем буфете (ЦДЛ) меня окликнул мрачный поэт Юрий Кузнецов. Поэты его побаивались», — так написал в своём рассказе «Новорусская премия» мой земляк по соседней губернии Володя Крупин. И он прав, но не во всём. Ровесники боялись поэта, а молодые благоговели перед ним. Жаль, что не всегда соблюдали «благоговейную тишину», как было написано на табличке в одном московском храме у метро «Сокол».

    Да и мы с немногими друзьями, верными его оруженосцами, приходили к нему не для того, чтобы напиться с гением, а чтобы посидеть поблизости от громовержца российской словесности. Посмотреть туда, куда направлял он свой могучий взор… Вот и Владимир Личутин вспоминал недавно, что ему достаточно было с Поликарпычем посидеть рядом и помолчать. Потому что не знал прекрасный русский прозаик, о чём говорить с великим русским поэтом…  Да это и не нужно было, как если б ты сидел рядом с уральским утёсом или столетним кедром.

   Может быть, чаще других я встречался с Юрием Кузнецовым, учился у него на ВЛК и был старостой семинара, бывал с семьёй у него в гостях, оставался с ночёвкой, да и он бывал у меня в гостях на Урале. Случалось, что ночи напролёт беседовал с ним, вернее, слушал его монологи, и всё равно поэт оставался для меня и утёсом, и кедром, и отцом, и старшим братом. И, как Личутин, я бы мог сидеть рядом с ним и молчать часами, да только мой темперамент не позволял быть терпеливым.

  В 2001 году в Перми готовился четырёхдневный Форум пермской книги. В нашем городе собирались литераторы, издатели, библиотекари со всего Приволжского округа. И я, конечно же, пригласил своих друзей, и в первую очередь Юрия Кузнецова.

   И вот Юрий Поликарпович вступил на платформу железнодорожной станции Пермь-II, которую когда-то освобождал адмирал Колчак. Так поэт первый раз попал на Урал. Разместили мы его в шикарной для Перми гостинице, где жила известная баскетбольная команда «Урал-Грейт». Номер был с джакузи и белым махровым халатом. На мои восторги по поводу джакузи Юрий Поликарпович сказал: « Можешь, Игорь, приходить утром и отмокать в ней с похмелья».

  Свозил я поэта в Хохловку — этнографический музей под открытым небом, где собраны были уральские солеварни, амбары, мельницы, сторожевые башни, пожарные колокольни и дома комипермяков. Стояла золотая, не последняя осень поэта. Холм, на который взбежала Хохловка, взлетал над Камой, как девятый вал, а когда Юрий Кузнецов встал на вершину, то холм и вал тут же превратились в поэтический Олимп.

  Потом неожиданно вдруг закапал дождик, и мы с Поликарпычем напрямки стали пробираться мимо лабазов и охотничьих домиков к моей машине, чтоб укрыться в ней от будущего ливня. От ливня-то мы спрятались, а вот кое от кого спрятаться не удалось. Некоторые обиженные местные «литераторы», не приглашённые участвовать в форуме,(на всех графоманов мест не наберёшься), разразились статьей «Для провинции сойдёт…» в пермском приложении «Аргументов и фактов», где досталось и мне, и организаторам, что понятно, и Кузнецову, что непонятно. Зато в Москве вышла большая статья «Заметки с Пермского форума книги», да ещё и с фотографией поэтов с Юрием Кузнецовым в центре.

  Через год в Перми попытались возродить традицию пермской книжной миниатюры, и меня пригласили быть составителем сборников поэзии. Здесь стоит вспомнить, что самой первой миниатюрой, изданной в городе, была книга стихотворений Василия Каменского размером со спичечный коробок. А один из сувенирных томиков «Пермской ленинианы» космонавты Романенко и Гречко брали с собой в космос. Так как пермская миниатюра была связана с поэзией и космосом, то я предложил начать эту серию со стихов Юрия Кузнецова.

   Кто из современных поэтов более космичен?!. С Поликарпычем мы решили издать в этой серии только его стихи о любви. Как он мне сказал, ни у Пушкина, ни у Лермонтова нет столько стихов о любви. Я, не мудрствуя лукаво, так и написал в предисловии к сборнику «Любовной лирики», в которую вошло более ста стихотворений.

   Книга Юрию Поликарповичу понравилась, а я заслужил тёплый автограф. «Игорю Тюленеву, приложившему руку к изданию сей книги. Благодарный Юрий Кузнецов. 2 декабря 2002 года». Так поэт ещё раз побывал в нашем городе не личным присутствием, но стихами.

   Последний раз Кузнецов приезжал в Пермь на мой «золотой» юбилей — 31 мая 2003 года. Много в юбилейной афише светилось известных московских имён, а приехал только он один. Как писал когда-то поэт в своей шутливой эпиграмме: «Звать меня Кузнецов. Я один. Остальные — обман и подделка».

    На моём юбилее Юрий Кузнецов не пил, потому что воздерживался от спиртного уже несколько лет, но в его гостиничном номере, где за дружеской беседой незаметно наступило утро, пригубив из рюмки коньяку, вдруг сказал мне или моему поколению:

  — А битву мы уже проиграли бесповоротно!..

     — Нет! — рявкнул было я…

    — Молчи, ты ничего не знаешь. Прои-и-грали, — выдохнул он горько и замолчал надолго.

    Потому что он видел то, что увидят, быть может, только наши дети. Не зря же говорил постоянно, что стихи его поймут лет через пятьдесят… И ещё он сказал, что сюда уже никогда больше не приедет.

   Последний раз я встречался с Кузнецовым в Москве, в «Нашем современнике». Поговорили недолго, обнялись и расстались, как оказалось, уже навсегда…

    И если бы (как думал Кузнецов) мы проиграли битву, Вседержитель отвернулся бы от нас. Ведь поэзия — это как ступень сверхракеты, которая выносит её на орбиту Духа! Без поэзии нет народа. И поэты, тем более великие, не имеют права проигрывать битву за русские души!

 

   Кричу уже в спину ушедшего Поликарпыча: «Ведь ты сам писал: "Друзей любил для их души, врагов для Бога ненавидел"». Но нет ответа…