07.12.2019
От первого лица
Наши новые книги В рамках издательской программы МСПС увидел свет двухтомник известного русского поэта Валентина Сорокина Пер...
Подробнее
Новая книга, выпущенная в этом месяце в рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов и издательства...
Подробнее
Наряду с журналом «Голос Востока» и еженедельником «Литература и искусство» русскоязычный литера...
Подробнее
Авторы
Наши партнеры

starodymov.ru

vfedorov.yakutia1.ru

Особый случай

 

 

 

Диплом Ивану ПЕРЕВЕРЗИНУ

за особую роль

в укреплении мира на планете

 

 

События
Встреча в Калуге с героями «Созвездия» Главный ректор «ОЛГ» Владимир Фёдоров принял участие в XII Межд...
Подробнее
Свет Пушкина сияет над Россией В селе Большое Болдино прошёл 53-ий Всероссийский Пушкинский праздник поэзии В Пушкинские д...
Подробнее
Праздник поэзии в Донбассе В Горловской центральной библиотеке Донбасса прошёл праздник «Весна, как состояние души&raqu...
Подробнее
Память

 

 

Календарь

Юрий ПАХОМОВ. ДЮНЫ. Рассказ
опубликовано: 01-03-2016

 

 

Солнце плавилось над Куршской косой, растекаясь по блекло-голубому небу. Ветер к вечеру опал, и в тишине слышно было, как с сосен с лёгким шорохом соскальзывают жёлтые иглы. К запаху леса, грибов примешивался горьковатый аромат дыма от жаровен в придорожном кафе.

  Я задержался у лавки с сувенирами и ювелирными поделками из янтаря — нужно было купить в подарок жене какое-нибудь скромное украшение. Мне понравился серебряный перстень с белым янтарём. Такой камень называется королевским. Мастер придал ему форму камеи. И стоил он сравнительно недорого.

  — Оставьте, это же китч, — произнёс голос за моей спиной.

  Я обернулся. Седовласый хорошо одетый мужчина брезгливо разглядывал сувениры. Его рубашка и галстук наверняка стоили больше той суммы, что я заплатил за двухнедельное пребывание в комфортабельном пансионате в Светлогорске. Где-то я уже его видел.

   — Ира, покажите господину что-нибудь поприличнее.

  Продавщица послушно достала из-под прилавка шкатулку, обтянутую чёрным бархатом и распахнула её

    — Если вам нравится белый янтарь, я бы посоветовал взять вот эту вещицу, — сказал незнакомец и положил передо мной перстень.

   — Но это же эксклюзив, авторская работа. И наверное, очень дорогая.

   — Стоит ровно столько же. Мне бы не хотелось, чтобы вы увезли домой поделку местного ремесленника. Ира, подберите к перстню футляр и прочее.

  «Прочим» оказались серьги, удивительно гармонирующие с перстнем.

   — Это за счёт заведения, — с улыбкой пояснил господин.

    — Но позвольте…

   — Чепуха. Просто подарок, ни к чему вас не обязывающий. Разрешите представиться, Генрих Бауэр. Сразу оговорюсь: никакого отношения не имею к всемирно известной немецкой фирме.

    Я назвал себя и спросил:

    — Вы немец?

    — Русский немец. Сейчас живу в Раушене. Вам неприятно, что я называю Светло-горск по старинке — Раушен?

    — Признаться, да.

  — Мои дед и отец родом отсюда, с Куршской косы. В Раушене я провёл раннее детство. Светлогорск, согласитесь, звучит безлико. Солнечногорск, Зеленогорск — из того же ряда. Я наблюдал за вами там, на смотровой площадке. Когда вы смотрели на дюны, у вас было необычное выражение лица. Дюны вызывают какое-то особое чувство?

   — Да. В них есть что-то зловещее, неотвратимое, враждебное людям.

    Бауэр с изумлением посмотрел на меня:

   — Я впервые это слышу. Но как точно! Обычно туристы с восторгом осматривают пейзаж и дюны воспринимают, скорее, эстетически, и мало кто задумывается над тем, какая это грозная, разрушительная сила. Мои предки — курши, древние обитатели Куршской косы, рыбаки, охотники. Страшная жизнь.

    Вам приходилось читать роман японского писателя Кобо Абэ «Женщина в песках»? Ещё страшнее. Небольшую деревушку за ночь поглощал песок, дюны надвигались, заглатывая всё живое. А люди боролись, сообща откапывали жилища, налаживали жизнь, но вот начинался шторм, задувал ветер, и всё повторялось сначала.

   Многие не выдержали, покинули косу и ушли на материк. Моему прадеду удалось сплотить вокруг себя людей, они первыми начали бороться с дюнами. Пока мужчины ловили рыбу, женщины и даже малые дети высаживали деревья и кустарники, чтобы закрепить кочующие пески. Это стало обязанностью каждого жителя деревни. Ветер с корнями вырывал деревца, разбрасывая по округе, тогда придумали укреплять саженцы глиной. Часть молодняка гибла от мороза, но большинство приживалось. Лес, что вы видите вокруг, рукотворен. Здесь каждая сосна, ель или берёза посажены руками человека. Рыболовство давало скромный доход, прадед собрал артель по отлову лесных голубей и серых ворон. Голуби — глупая, доверчивая птица, а вот с воронами сложнее. Из старых сетей изготавливали гигантские ловушки, раскладывали приманку, подсаживали молодых ворон с подрезанными крыльями. Иногда в ловушки залетали целые стаи. Мясо птиц засаливали в бочках — был какой-то особый рецепт — и продавали в дорогие рестораны Кёнигсберга, блюдо считалось деликатесом. Осваивали и ремёсла: резку по дереву, добычу янтаря, плетение корзин, сетей.

   Дед был уже настолько состоятельным человеком, что смог отправить моего отца учиться в университет. Отец стал архитектором, строил виллы, занимался реставрацией дворцов. Семья переехала в Раушен — тогда это был крошечный посёлок. Деревьям, что вы видели в городе и его окрестностях, не более ста шестидесяти лет, и все они тоже посажены руками людей. Вам понравился Раушен? Уж простите, что я так называю Светлогорск.

    — Да, — искренне сказал я.

  Мне и в самом деле глянулся этот симпатичный курортный городок, раскинувшийся вдоль побережья, уютный, зелёный, с прямыми улицами, домами и виллами, построенными на холмах. Я приехал в середине сентября, светило солнце, листву ещё не тронуло желтизной.

   Курортный сезон уже угасал, но туристов было ещё много, они сидели в небольших кафе, прогуливались по улицам. Поражало обилие цветов, палисадники были ухожены, трава на газонах аккуратно подстрижена. По воскресеньям в городском саду играл духовой оркестр.

  В распадке между холмами я открыл  неизвестную для себя часть города — там стояли дорогие виллы, строго выдержанные в норвежском и старонемецком стилях с превосходными лужайками, оформленными дизайнерами.

   Как-то забрёл на улицу Гофмана. Перед отелем, названным в честь великого сказочника, был разбит миниатюрный игрушечный городок — макет старого Кёнигсберга. Дома, мосты, мельницы, королевский дворец, знаменитый кафедральный собор, где у одного из фасадов сохранилась надгробная плита Иммануила Канта.

   Казалось, вот-вот произойдёт чудо и на крошечную, мощённую брусчаткой площадь выйдут горожане, мельницы взмахнут крыльями и из декоративных труб потянет дымком от каминов.

    А рядом с макетом стояли скульптурные изображения героев Гофмана, я без труда узнал крошку Цахеса, Мышиного короля и кота Мурра.

  Понравился мне и памятник самому сказочнику, созданный талантливым скульптором Усачёвым, которому в символической манере удалось отобразить двойственность натуры писателя. Чопорный, суховатый, одетый в старинный сюртук известный юрист Эрнст Теодор Амадей Гофман, а из его бронзовой спины вырастал, судорожно воздев руки, гениальный безумец, чьим воображением были рождены персонажи сказок, над которыми по сей день ломают головы учёные-филологи и историки. Тишина, запах лиственниц, сады, где среди густо-зелёной листвы рдели осенние яблоки.

  А если свернуть с центральной улицы направо, оставить позади увитую багряным плющом башню водо-грязелечебницы, вы попадёте в заповедный уголок, где на поляне среди зелени возвышается деревянное островерхое здание органного зала.

   К вечеру отдыхающие спускаются к морю на знаменитый променад, проложенный рядом с дорогим «Гранд-отелем». За балюстрадой — море с полоской песчаного пляжа. Оно постоянно меняет цвет: то неподвижно, гладко, серо и напоминает отливающую чернью сталь, то становится нежно-розовым, а то вдруг под порывом ветра его поверхность рассекают косые белые гребни наката, выплёскивающего на урез воды крупинки янтаря. Ночью грань между небом и морем размывается, и тогда кажется, что высоко, между звёздами, плывут красные и зелёные огоньки — отличительные бортовые огни проходящих мимо судов…

   — Не хотите ли выпить чашечку кофе? — предложил Генрих Бауэр.

    — Тоже за счёт заведения?

    — Разумеется.

  — Нет уж, позвольте мне считать вас своим гостем. Только на таких условиях. Впрочем, — я посмотрел на часы. — Мой автобус отойдёт через десять минут. Очень жаль, господин Бауэр.

  — Ну, это не проблема. Предупредите водителя, что уедете на моей машине. Скажите, что встретили давнего приятеля.

   — А  как  же  контрольно-пропускной пункт при выезде с Куршской косы?

   — Пустяки, меня там знают. Доставлю прямо до вашего отеля. Кстати, где вы остановились?

    — Пансионат «Раушен».

    — Разве не символично? Я придаю большое значение неожиданным встречам. Ведь всё в жизни предопределено. Несколько лет назад я прочёл в американском журнале, что один философ открыл закон детерминации на будущее. По сути, это научное обоснование судьбы. А от неё ведь не уйдёшь. Соглашайтесь!

   Немец меня заинтересовал. К тому же не радовала перспектива ехать в автобусе, где туристы из-за задержки во время обеда перессорились между собой. А один бритоголовый толстяк успел крепко выпить и всё порывался петь песни из репертуара Вилли Токарева.

  Я предупредил водителя автобуса, и отправился в придорожное кафе, где уже убирали из-под тента столики. Бауэра и здесь знали.

  — Два кофе, Николай. Только настоящего, — сухо бросил Бауэр. — Две рюмки коньку и минеральную воду.

   Бармен засуетился, застелил столик свежей скатертью, поставил цветы.

  — Продолжим тему судьбы, — усмехнулся мой новый знакомый. — Жена уехала в Мюнхен навестить внучку, а я к старости стал плохо переносить одиночество. Значит, вас послал мне не иначе, как сам Господь Бог. Вам интересно? Хотите, расскажу о своей жизни? Она достаточно необычна. Нечто вроде короткой исповеди.

  В церковь я не хожу. Так и не стал ни православным, ни католиком, ни лютеранином. Изредка посещаю психоаналитика. Мне кажется, это одно и тоже. По крайней мере, нечто подобное.

  По-русски Генрих говорил чисто, лишь изредка вставляя словечки, выдающие в нём жителя южной провинции России.

  — Так вот, отец мой был известным в Германии архитектором, быстро нажил состояние: квартира в Кёнигсберге, дача в Георгенсвальде, нынешнем посёлке Отрадное. Там он подружился со скульптором, профессором школы искусств и ремёсел Германом Брахертом — работ его осталось немного, большая часть погибла во время войны. Светлогорский променад украшает бронзовая «Нимфа», на ней ещё сохранились следы от пуль, статую любовно реставрировал скульптор Фролов, кое-где вмятины ещё можно разглядеть. А в городском парке Раушена стоит мраморная «Девушка с кувшином».

   До прихода к власти нацистов на дачах моего отца и Брахерта собиралась интеллигенция, как сейчас принято говорить, интеллектуальная элита: художники, писатели, музыканты. Первая жена Брахерта — русская дворянка, превосходно играла на фортепиано.

  С приходом Гитлера всё изменилось, Брахерт лишился работы и вынужден был переехать на постоянное жительство в Георгенсвальд, на жизнь зарабатывал изготовлением украшений из янтаря и какое-то время даже был художественным советником Кёнигсбергской янтарной мануфактуры. Кое-что из его изделий вы можете посмотреть в музее Брахерта в Отрадном. Непременно побывайте там! Обратите внимание на янтарный католический крест — превосходная работа. Музей основали милые, доброжелательные люди, настоящие подвижники…

   Но я отвлёкся. Потом — война. Я родился в 42-м году и об этом периоде могу судить только по рассказам матери. В канун войны отца призвали в армию, в инженерные войска, он строил оборонительные укрепления, был даже причастен к проектированию гитлеровского бункера «Волчье логово».

  Отец не принял нацизм, но на фотографиях в фашистских газетах его не раз запечатлели рядом с крупными промышленниками, приближёнными к фюреру. Впоследствии это сыграло роковую роль в его судьбе. В 43-м отца тяжело ранили на Восточном фронте и на лечение отправили на родину, в Раушен. В то время город превратили в лечебницу для раненых офицеров и солдат вермахта: госпиталя, клиники, частные пансионаты, бордели, казино. А между тем линия фронта приближалась. Кёнигсберг бомбили англичане, используя мощные зажигательные бомбы — так в пламени исчезли многие памятники прусской старины.

  В 45-м началась тотальная эвакуация кёнигсбержцев в Германию. Брахерт уехал в Штутгарт, мои родители вынуждены были задержаться в Раушене — у отца начался воспалительный процесс в лёгких. Жили мы, как и все в ту пору, скверно, перебои с водой, питанием. Выжили благодаря исключительной энергии моей матери. Вот ведь тоже судьба интересная.

  Мать — баронесса, её родословная идёт от крестоносцев, дочь богатого прусского землевладельца. Ещё в университете она познакомилась с моим отцом, вспыхнула любовь, родители матери и мысли не допускали породниться с простолюдином, к тому же куршем. Тогда мать ушла из дома и навсегда порвала с прошлым. Родители матери погибли во время налёта английской авиации. Дальше события развивались по типичному для того времени сценарию.

   Отца выдали русским властям соседи, его арестовали и дальнейшая судьба его мне неизвестна, а нас с матерью выслали в Казахстан. Благо, не угодили в лагерь, а прибились к одному из колхозов, где трудились немцы, переселённые в 41-м из Поволжья. Колхоз занимался садоводчеством, земледелием, была своя пасека — и всего в 120 километрах от Алма-Аты.

    Когда мать ушла из дома, отец лишил её помощи, пришлось идти работать, баронесса поступила на аграрные курсы, занялась разведением плодовых деревьев, дизайном, оформляла виллы богатых немцев. И даже когда в семью пришёл достаток, она не бросила работу. Наш сад в Георгиенсвальде являл собой агрономическое чудо, это и пригодилось в изгнании. В Алма-Ате и по сей день растут и плодоносят яблони, выведенные её руками.

  Я с детства рисовал, поступил в художественную школу, увлёкся входящей в 60-е годы в моду, чеканкой, потом устроился в ювелирную мастерскую, занимался огранкой полудрагоценных камней. Мои работы не раз попадали на всесоюзные выставки. Наступила «оттепель», немцев в Казахстане было много, и моим происхождением никто не интересовался.

   Женился на немке, учительнице немецкого — это не позволило забыть родной язык. Родился сын, его назвали в честь погибшего отца Рудольфом. Жили хорошо, трёхкомнатная квартира в центре Алма-Аты, мастерская, автомобиль «Москвич». Рудольф окончил Московский институт связи, его распределили на знаменитый рижский завод «ВЭФ».

    Уж не знаю, что тут произошло с генами — в нашей семье все были связаны с искусством — но у него открылся талант к технике, его даже удостоили звания «Изобретатель СССР», он пошёл в гору, стал начальником сборочного цеха. А тут навалилась перестройка, в Казахстане жить стало неспокойно, мы с женой переехали в Ригу, а оттуда — прямиком в Германию, в Мюнхен.

  Тут выяснилось немаловажное обстоятельство: оказывается, дед Рудольфа, помещик и землевладелец, перевёл весьма значительную сумму в банк в Цюрихе, оговорив одно условие: наследством может владеть только внук, если таковой появится. Год копили средства на адвокатов, и всё, выражаясь языком современной молодёжи, срослось. Рудольф в одночасье стал богатым человеком с солидным первоначальным капиталом.

  Из перемещённых лиц, живущих на пособие, мы стали состоятельными людьми. Особняк, прислуга, автомобили с шофёрами, загородный дом — чем не жизнь. Мой мальчик за пятнадцать лет стал подлинным немцем, ничего не могу сказать о нём плохого, удачно женился, взял девушку из своего круга, удвоил состояние, родилась внучка…

  Генрих вздохнул, закурил сигарету и, жестом поманив официанта, заказал ещё по рюмке коньяка.

    — А вот мы, дорогой друг, так и не стали немцами. Я ведь поднимал новые земли, и даже сейчас в ушах звучит песня целинников:

 

    Едем мы, друзья, в дальние края!

    Станем новосёлами и ты, и я…

 

  Жизнь не переделаешь. И потом меня тянуло в родовое гнездо, в Раушен. Сын утверждал, что Пруссия снова станет немецкой, это предрешено, продержись Ельцин у власти ещё года два, так бы и произошло. А я не верил. Теперь-то убеждён, что верно оценил ситуацию и после долгих попыток вернул себе российское гражданство. Причём сделал это вовремя, успел, пока в Калининградскую область не хлынули богатые москвичи, русские нувориши.

   За бесценок купил полуразвалившуюся виллу отца, заново её отстроил. Удивительно, но сохранился, частично конечно, сад, выращенный моей матерью. Она умерла через неделю после того, как мы вернулись в Раушен. Последние её слова были: «Теперь я соединюсь с любимым, где бы могила его ни находилась». Признайтесь, я вас утомил?

  — Нет. История грустная, но ведь с хорошим концом. Не так ли?

   — Да. Я и Эльза — мы обрели покой. А это ли не главное в наступающей старости. Я — курш, а значит, язычник. Ни одна мировая религия не тронула моё сердце, и когда сажусь в саду за простой деревянный стол, меня со всех сторон обступают предки и друзья. Я вижу деда в простой одежде рыбака, своего отца в форме подполковника вермахта, скульптора Германа Брахерта, его красавицу жену, русскую дворянку — её портрет есть в музее, — а рядом стоят мои покойные друзья из Алма-Аты, русские и казахи, вижу выжженную степь, палатки, слышу перезвон гитары и нежные девичьи голоса. Нет-нет, жизнь не переделаешь — она одна. Сказки о загробной жизни — вздор. Жизнь тем и прекрасна, что она одна.

  Генрих Бауэр долго молчал. Начало смеркаться, в берёзовом подлеске у шоссе вскрикивала птица, исчезли чайки. Всё так же пахло нагретой солнцем хвоей, а где-то рядом вздымали свои песчаные хребты дюны, ещё не остановленные рукой человека.

   — Я всё-таки кое-что ещё успею сделать, — задумчиво сказал Бауэр. — В Раушене я строю отель, назову его «Арт» — вполне комфортабельный, но недорогой, чтобы в нём могли останавливаться молодые художники. А пока спонсирую мастерские, где трудятся талантливые мастера. Перстень и серьги, что вы увезете в Россию, — их работа. Я богат, деньги мне не нужны, цель другая — возродить древнее искусство, которым владели мои предки.

   Янтарь  загадочный,  мистический  камень. Он может быть тёплым, может быть холодным — всё зависит от человека. Сам по себе янтарь мёртв, окаменевшая смола, и облагородить его, вдохнуть в него жизнь может лишь человек. А дюны мы победим. Вот только нужно ли это?

   Убейте всех тигров, и мир станет беднее, а человек хуже. Люди не могут жить без преодоления чего-то, будь то они сами или стихия, но ко всему этому нужно относиться бережно, с любовью.

 

   Мимо проносились автомобили, Куршская коса пустела. А мне почему-то вспомнился олень, его мягкие губы, которыми он доверчиво брал хлеб из рук туристов.